Александр Ярославцев 
Испытание на прочность

Граф Ардатов – 2

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67185227
«Испытание на прочность»: АСТ; Москва; 2022
ISBN 978-5-17-145604-7
Аннотация

Несмотря на все старания графа Ардатова, англо-французская армада достигла берегов Крыма и осадила Севастополь. Вместе с адмиралом Нахимовым личному посланнику государя пришлось пройти сложное испытание, главная задача которого состояла в том, чтобы разгромить врага и сделать Черное море Русским.

Александр Ярославцев
Испытание на прочность

© А. Ярославцев, 2022
© ООО «Издательство АСТ», 2022

Часть первая

Глава I. В тиши имперских кабинетов

Пользуясь правом доклада королю в любое время дня и ночи, министр-президент Пруссии Отто фон Бисмарк почти ежедневно посещал кабинет монарха. При этом он не испытывал никакого желания покрасоваться своим новым положением перед чопорными придворными. Прагматик до мозга костей, фон Бисмарк был совершенно далек от столь глупых и пустых человеческих страстишек. Главной и единственной целью его жизни было беззаветное служение великой идее объединения всех германских земель под эгидой Пруссии. И так совпало, что та же идея пришлась глубоко по сердцу новому прусскому королю Вильгельму, недавно сменившему своего почившего брата Фридриха Вильгельма.
«Правитель всегда должен крепко держать власть в своих руках, иначе он рискует ее потерять», – гласило наставление Фридриха Великого своим потомкам. И правдивость слов великого монарха доказала вся последующая история прусского королевства.
Король Фридрих Вильгельм был пылкой и легко увле кающейся натурой, которая не находила удовлетворения в спокойном и размеренном течении государственных дел. Наследовав трон, он постоянно жил в каком-то внутреннем возбужденном состоянии, искавшем внешнего выхода. Попав под влияние своих придворных, король энергично брался за реализацию сверхважного проекта, который должен был прославить имя прусского монарха, однако проходило какое-то время, и Фридрих бросал первый проект ради другого, более грандиозного и заманчивого. Логичным результатом подобного образа правления стало возникновение анархии и путаницы в королевском аппарате, породивших революционные брожения в стране. Почувствовав слабость королевской власти, буржуа и депутаты ландтага немедленно потребовали провозглашения конституции, которая серьезно ослабляла силу монарха.
Будучи напуган всплеском революционных волнений и боясь их дальнейшего разрастания, король был вынужден пойти на некоторые конституционные уступки, однако этим он только еще больше раззадорил аппетиты революционеров. Одержав одну победу, они стали говорить о необходимости проведения более глубоких политических реформ в Пруссии, итогом которых было бы полное устранение монархии и провозглашение парламентской республики.
Очень многие из депутатов прусского ландтага хотели видеть свою страну республикой. Многие, но только не Отто фон Бисмарк. За то время, которое он провел на заседаниях Германского союза, в его душе созрело твердое убеждение, что только железная рука могучего правителя способна преобразовать разномастные германские государства в одну могучую державу.
Твердая воля, подкрепленная острыми штыками, может заставить этих говорливых болтунов забыть о сиюминутной выгоде и пожертвовать ею ради общего блага единой и неделимой Германии. И именно таким правителем, по мнению Бисмарка, был прусский король Вильгельм, унаследовавший власть после скоропостижной смерти брата от сильного психического припадка.
Новый правитель не был выдающейся личностью, не обладал пылкой фантазией и подкупающими манерами своего предшественника. Вильгельма не готовили к вступлению на прусский трон, и он получил чисто военное воспитание, что наложило сильный отпечаток на его манеру общения с людьми. Из-за этого для многих своих приближенных он стал олицетворением образа бравого прусского капрала, что было не очень далеко от истины. Однако при этих недостатках король обладал большой усидчивостью, твердой волей, упорством в достижении своих целей, а также способностью угадывать таланты окружавших его людей. Ему было достаточно только одной беседы с сорокалетним Бисмарком, чтобы сразу разглядеть в нем недюжинный политический ум, готовый к проведению больших государственных преобразований. Почувствовав в Бисмарке родную душу, которой дороги ценности старой Пруссии, король рискнул доверить ему бразды правления государством в столь непростое для страны время и не ошибся. Первым шагом, который сделал Бисмарк за первые недели своего пребывания на посту министр-президента, было внесение законопроекта, предполагавшего проведение кардинальных изменений в прусской армии.
Следует сказать, что армия для короля Вильгельма была главным смыслом жизни. Ею он дышал, ее он боготворил и ради нее был готов пойти на любые жертвы. Однако при столь пылкой и самозабвенной любви к армии новый монарх имел трезвую голову и холодный рассудок.
Вопреки обычному мнению об обязательной прусской муштре, любовь короля Вильгельма к собственной армии простиралась гораздо дальше привычных парадных маршей и показательных разводов караулов. Все это проводилось исключительно в угоду досточтимой публике и иностранным наблюдателям. Сам Вильгельм видел в армии тот универсальный инструмент, с помощью которого он намеревался шагнуть гораздо дальше, чем его предшественники – все вместе взятые.
Еще будучи главнокомандующим прусской армии при правлении брата, Вильгельм уделял главное внимание военным маневрам, стремясь сделать из своих солдат и офицеров таких воинов, которые четко и быстро исполняли любой приказ своего командира. Ему нужна была первоклассная армия, стальные штыки которой позволили бы не только на равных говорить с австрийским императором, но и, если это понадобится, нанести ему поражение.
Австрийская империя всегда была непреодолимой преградой на пути к созданию единого немецкого государства. Существование Священной Римской империи, состоявшей из множества разрозненных мелких германских территорий, королевств и княжеств, было крайне выгодно венскому двору, всегда имевшему в парламенте этого аморфного государства решающий голос.
Для действенного противостояния мощному влиянию Габсбургов внутри Германского союза не только словом, но и делом прусскому правителю была нужна армия нового образца, и именно реформу по ее созданию предлагал Бисмарк королю Вильгельму. Согласно плану канцлера предполагалось распустить прусское ополчение ландвер, чьи боевые качества были очень низки и совершенно не годились для проведения наступательной войны. Вместе с этим Бисмарк предусматривал увеличение числа линейных полков вдвое, а срока действительной военной службы с двух лет до трех. Для покрытия издержек на военную реформу премьер предложил повысить налоги на 25 % и обложить податью дворянские земли.
Вильгельм с радостью поддержал столь близкое его сердцу предложение, но оно сразу встретило ожесточенное сопротивление прусского ландтага, большинством голосов в котором располагала партия прогрессистов. Они отвергали саму идею реорганизации прусской армии до проведения политических реформ, превращающих Пруссию в парламентское государство. Когда военный министр фон Роон только приступил к первичной консультации с парламентариями, прогрессисты сразу объявили, что будут настаивать на том, чтобы значительно урезать ассигнования на армию.
Никакие уговоры и тайное давление на депутатов ландтага не могли помочь Вильгельму сдвинуть дело с мертвой точки. Чувствуя шаткость позиций нового короля, парламентарии стояли насмерть, не боясь идти на открытый разрыв с правительством. Действия непокорных либералов получили широкую поддержку среди гимназической молодежи и рабочих, которые, помня революционные события 1848 года, стали активно вступать в стрелковые союзы, намереваясь с винтовкой на плече отстаивать свои демократические идеалы.
Для достижения своих целей Вильгельму требовалось применить силу, что было очень рискованным шагом. Парламент мог напрямую обратиться к народу за поддержкой, и тогда революционный кошмар с вооруженным противостоянием власти и народа мог вновь вернуться на берлинские улицы с совершенно непредсказуемым для Вильгельма итогом.
Не нужно было быть провидцем, чтобы предсказать обязательное вмешательство венского императорского двора во внутригерманские дела на вполне законных правах. Австрийский кабинет давно вынашивал план об отторжении от прусского королевства Берлина и рейнских земель, что автоматически исключало пруссаков из состава Священной Римской империи.
Однажды уже испытав унижение во время бегства от разъяренной революционной толпы берлинцев, Вильгельм не хотел вновь оказаться в Лондоне в качестве политического изгнанника. Сейчас он был в положении стрелка, имеющего право только на один выстрел, и он должен был попасть точно в цель.
Прусский правитель не был трусом и был готов вступить в борьбу с парламентом до конца, но для достижения успеха ему как воздух была нужна поддержка сильного союзника со стороны, который в случае необходимости мог бы охладить воинственный пыл австрийцев вмешиваться во внутренние дела соседа.
Ни одно из соседних государств не было заинтересовано в усилении Пруссии, но недавно возникшая война объединенной Европы против России буквально подталкивала Берлин и Петербург в объятия друг к другу. По крайней мере, так уверял Бисмарк своего монарха после тайной встречи с Горчаковым, специальным посланником императора Николая. Со стороны русского императора, внешняя политика которого долгое время была обращена исключительно в сторону Вены, это был совершенно неожиданный шаг.
Как опытный политик, Бисмарк вначале с большой осторожностью отнесся к инициативе Александра Горчакова навести мосты дружбы между двумя странами, справедливо подозревая какой-то тайный дипломатический ход со стороны канцлера Нессельроде, ярого сторонника дружбы с австрийцами. Однако уже после первых встреч с Александром Михайловичем он быстро убедился в серьезности намерений русской стороны, и переговорный процесс начался.
Горчаков был опытным дипломатом и не спешил открывать все свои карты перед пронырливым пруссаком. Любезно общаясь с Бисмарком за чашкой кофе, он, подобно опытному фехтовальщику, неспешными и осторожными выпадами прощупывал позицию своего партнера по тому или иному вопросу. Бисмарк также не оставался в долгу, пытаясь всесторонне выяснить, как далеко готов шагнуть Петербург на этих тайных переговорах.
Неизвестно, как долго продолжались бы эти кофейные рауты, если бы обоих переговорщиков не подгоняло время. В спину Александру Михайловичу дышала война с двумя сильнейшими противниками, реформам Бисмарка преграждал путь несговорчивый ландтаг. Момент истины неотвратимо приближался, и первым не выдержал Бисмарк. Отбросив в сторону дипломатический этикет полунамеков и недоговариваний, прусский премьер открыто заговорил о тех условиях, при соблюдении которых прусская сторона могла бы быть полезна России.
На дворе стояла последняя декада марта, и ласковое весеннее солнце светило в окна королевского дворца в Потсдаме, когда министр-президент прусского государства переступил порог королевского кабинета с докладом о результатах своих переговоров с посланцем русского царя.
– У меня для вас хорошие новости, ваше величество, – сразу начал разговор Бисмарк, отбросив в сторону дворцовый этикет (как истинный вояка, Вильгельм ненавидел все это пустое сотрясание воздуха). – Император Николай готов поддержать любые ваши действия по наведению внутреннего порядка в стране. Любые, – многозначительно подчеркнул Бисмарк, и от осознания всего сказанного и несказанного на душе у Вильгельма сразу стало радостнее.
– В случае крайней необходимости, для подавления вооруженных выступлений наших подданных, объятых революционными идеями, русский царь готов направить в Пруссию войска, естественно, полностью переподчинив их вашему командованию. Срок их пребывания на нашей территории будет зависеть только от вас и ни от кого другого.
– Что хочет получить взамен мой царственный брат? – поинтересовался прусский король, хорошо понимая, что на безвозмездный подарок, подобный тому, который сделали русские австрийскому императору в 1848 году, ему рассчитывать не следует.
– Заключения между нашими странами договора о военном союзничестве сроком на пять лет, с возможной пролонгацией его еще на пять лет.
– Попросту говоря, с помощью наших штыков Николай желает основательно припугнуть господ австрийцев? Милое дело, ничего не скажешь, – произнес король, моментально уловив главную суть русского предложения.
– Совершенно верно, ваше величество. Императору Николаю как никогда нужно найти хороший противовес венскому двору, который не так давно присоединился к англо-французскому меморандуму против России.
– Возможно, нам не следует спешить с заключением этого договора? – осторожно спросил Бисмарка король. – Парижу и Лондону, вне всякого сомнения, не понравится наше сближение с Петербургом.
– Конечно, не понравится, – быстро согласился с ним Бисмарк. – Однако никаких реальных шагов против нас ни одна из великих держав предпринять не сможет. Франция основательно увязла под Севастополем и вряд ли сможет послать еще одну армию к нашим западным границам. Англия также направила в Крым все свои силы, оставив себе солдат для охраны королевы и поддержания порядка в Ирландии. В этих условиях Вена не рискнет действовать против нас в одиночку, тем более если за нашей спиной будут русские штыки.
Сидя за массивным письменным столом из орехового дерева, Вильгельм не торопился высказывать своего мнения, сосредоточенно покручивая свои жесткие усы. Как ни высоко ценил король мнение Бисмарка, он хотел убедиться в правильности сказанных им слов. Воспользовавшись молчанием монарха, премьер, уже все для себя решивший, открыл свою папку для докладов и стал говорить уверенным голосом:
– Конечно, самым благоразумным для нас было бы остаться в стороне от большой войны и, положившись на волю божественного провидения, попытаться самим решить наши проблемы. Как говорят русские, лучше синица в руках, чем журавль в небе. Однако сведения, поступающие от барона Корстена из Парижа, заставляют задуматься об ином. Та угроза, о которой я вам докладывал два месяца назад, полностью подтвердилась. Все наши французские информаторы в один голос утверждают: у императора Наполеона очень серьезные планы по перекройке нынешних границ Европы. И, что самое скверное для нас, в основном это произойдет за счет германских земель. Согласно самому последнему сообщению, на последнем заседании тайного совета империи Наполеон открыто заявил, что западная граница его государства должна проходить исключительно по Рейну, как это было во времена Первой империи.
Гневная гримаса на лице короля Вильгельма была ответом Бисмарку на его слова. Прусский монарх как никто другой знал, что его армия в своем нынешнем состоянии не сможет оказать достойного сопротивления алчному соседу, если на Рейне начнутся военные действия. Главная причина ее немощи заключалась в том, что рейнские провинции прусского королевства были полностью отрезаны от главных владений короны землями других немецких княжеств и королевств. Этот важный географический фактор не позволял пруссакам в случае военного конфликта с Францией быстро перебросить свои войска на защиту рейнского анклава. Разрозненность германских земель делала их легкой и заманчивой добычей для французского императора, который жаждал реванша. Только наличие сильной и крепкой армии могло заставить агрессивного соседа умерить воинственный пыл.
Вильгельм крепко стиснул пальцы рук, и Бисмарк и как ни в чем не бывало продолжил чтение бумаг.
– Кроме того, французский император намерен существенно изменить послевоенные границы и на востоке Пруссии. Так, на встрече с представителями польской эмиграции в Париже, под громкие крики присутствующих, император торжественно провозгласил себя главным покровителем всех поляков и клятвенно пообещал восстановить государственность Польши в границах Варшавского герцогства тысяча восемьсот двенадцатого года, включая Познань, Данциг, Торунь.
При этих словах Бисмарка на лице прусского монарха вновь отразилось недовольство. Все перечисленные докладчиком города и земли отошли к Пруссии в 1815 году по решению Венского конгресса.
– А что же Краков? – сварливо поинтересовался король о судьбе польских земель, отошедших во владение австрийцев по решению того же конгресса.
– Император также включил их в состав польского государства.
– Одно только и радует, что не одни мы понесем убыток от планов Луи Наполеона. Он явно хочет если не превзойти своего великого предшественника, то по крайней мере достичь такой же воинской славы.
– Ничуть не удивлюсь, если свое решение о восстановлении Польши французский монарх принял под влиянием какой-нибудь молоденькой полячки с пламенным сердцем, – едко пошутил Бисмарк, намекая на известный роман императора Наполеона с Марией Валевской, но король не поддержал его иронию.
– С его стороны подобные заявления очень неосмотрительны. Ну, хорошо, нас он хочет наказать за действия моего отца в тысяча восемьсот тринадцатом году, когда с приходом русских войск Пруссия изменила союзу с Бонапартом и обратила против него оружие. Но делать подобный выпад против Австрии, которая сейчас является его союзником против русских, – это очень странный и не вполне понятный ход.
– На мой взгляд, император Наполеон вообще не считает Австрию своим союзником на континенте, ваше величество. Стремясь расширить свои южные границы, он активно ведет переговоры с Сардинским королевством, обещая итальянцам военную помощь в борьбе с австрийцами за северные провинции Италии. Взамен он требует от Кавура Пьемонт и Савойю.
– Неплохой аппетит у этого созидателя новой империи, – холодно молвил король, вновь сжимая свои кулаки. В свои шестьдесят лет Вильгельм не утратил былой силы и выносливости, которой мог позавидовать любой прусский капрал. – А что наш любезный кузен Николай? Как идут дела у него в борьбе с врагами? – спросил король Бисмарка.
– Положение русских, конечно, не столь блестящее, как они того хотели, но и не столь плохое, как желали бы видеть королева Виктория и император Луи. Севастополь продолжает стойко держаться, прочно приковывая к себе все англо-французское войско. Каждый месяц его осады вызывает ропот недовольства как в Париже, так и в Лондоне и одновременно вбивает клин разногласия между императором Наполеоном и лордом Пальмерстоном.
– Вот как? Интересно.
– Наполеон прекрасно видит, что все планы британского премьера по разделу России потерпели полное фиаско. Финляндия и Польское царство, вопреки надеждам британцев, не поднимают восстаний. Нет волнений среди казаков Украины и татар в Крыму. Выступления чеченского имама жестоко подавлены. Кавказ остался за русскими, несмотря на все усилия Лондона. В отместку британцам русские готовят поход на Индию, который должен состояться этим летом. Об этом в доверительной беседе мне сообщил Горчаков, и у меня нет оснований не доверять ему. Индия – самая болезненная точка англичан, и я полностью согласен с правильностью подобных действий Петербурга.
– Вы не исключаете определенного обмана со стороны русских в этом вопросе?
– Я бы был полностью согласен с мнением, ваше величество, но факты говорят, что слова Горчакова не блеф. Командующим этого похода назначен оренбургский генерал-губернатор Перовский, ранее сумевший успешно расширить южные границы империи в Азии. Все приготовления к походу курирует сам император Николай, так как индийский поход является его личным проектом.
– А не боятся ли русские более масштабного вторжения на свою территорию? Скажем, выступления десанта в Петербурге или вторжения со стороны Австрии? – быстро спросил король. – Что говорит ваш Горчаков?
– Горчаков ничего не говорит, ваше величество. Однако я со всей уверенностью скажу, что это невозможно. Даже если Господь Бог поможет союзникам захватить русскую столицу, то это только сослужит им дурную службу. Русский медведь очень терпелив к укусам блох, но если его задеть всерьез, то тогда он яростен и беспощаден. Разорение Петербурга только сплотит русский народ вокруг царя, которому они моментально простят все его прежние ошибки и прегрешения. Что же касается австрийского вторжения в Россию, то я просто не завидую австрийским солдатам, которым предстоит пройти тысячу километров по враждебной земле и по совершенно не приспособленным для езды дорогам. Со времен похода Наполеона там мало что изменилось. Об этом в один голос говорят все наши дипломаты, приехавшие в Петербург по суше.
В кабинете воцарилось напряженное молчание, и, воспользовавшись тишиной, Бисмарк быстро перевернул листок бумаги, чтобы продолжить доклад.
– Согласно конфиденциальным сведениям, полученным от маркиза де Сегюра, французский император с большой радостью свернул бы пребывание в России, но боязнь потери лица перед своими согражданами заставляет его идти до победного конца. Для оправдания многочисленных потерь в Крыму ему как победный приз нужен Севастополь.
– Значит, все зависит от того, как долго сможет продержаться эта русская крепость. А по моим личным подсчетам, в запасе у русских около полугода, не больше, – произнес Вильгельм с видом искушенного знатока военного дела.
– Сейчас, ваше величество, в Петербурге очень популярно имя адмирала Нахимова, который является душой обороны Севастополя. Как говорят русские, пока жив адмирал Нахимов, Севастополь не будет сдан противнику ни при каких обстоятельствах.
– Не знаю, каковы военные таланты этого адмирала. Возможно, они соответствуют тому, что о нем говорят в Петербурге. Но противостоять английским осадным мортирам орудиями крепостной артиллерии среднего калибра – очень трудная и почти не выполнимая задача. Это я вам говорю как профессиональный военный.
– Вполне возможно, что вы абсолютно правы, ваше величество, в оценке силы английских пушек, но я все же посмею с вами немного не согласиться, – парировал Бисмарк. – Весь ваш расчет строится исключительно на пассивности русской армии под Севастополем, а это не совсем так. Все мои сведения говорят, что они не собираются сидеть сложа руки. Горчаков открыто намекал мне на скорое наступление русских войск против турок, но упорно скрывая его место и время.
– Не стоит быть пророком, чтобы с легкостью угадать это. Вне всякого сомнения, русские вновь перейдут границу с Валахией и устремятся на Стамбул, свою главную цель всех войн с турками, – произнес король.
– Я также придерживаюсь этого мнения, но при этом, думаю, не следует сбрасывать со счетов кавказское направление, – высказал свое мнение Бисмарк.
– Не думаю. Оно всегда было малоперспективным как для русских, так и для турок. Только выходом на Босфор они смогут заставить войска англичан и французов снять осаду с Севастополя. Однако мы отвлеклись, Бисмарк, от нашего главного вопроса: о союзе с русскими. – Вильгельм встал из-за стола и медленно подошел к окну. – Что вы думаете о нем? Стоит ли нам принимать протянутую руку императора Николая? – спросил он.
Услышав долгожданный вопрос, Бисмарк неторопливо закрыл папку и, выдержав привычную для дипломата паузу, изрек свое мнение:
– Думаю, ваше величество, на нынешний момент нам будет очень выгоден подобный союз. Воевать с Австрией мы, естественно, не будем, но наше демонстративное бряцание оружием заставит венский двор с большим вниманием относиться к интересам Пруссии в Германском союзе. Кроме этого, союз с русским царем будет нам очень кстати и в нашей борьбе с ландтагом. Возможное противостояние с австрийцами сможет отвлечь многих немцев от наших внутренних проблем.
– Дельная мысль. Продолжайте.
– Большого осложнения с австрийцами после заключения союза с русскими я не предвижу. Дальше обмена нотами протеста и предложения по началу переговоров о денонсации договора Вена не пойдет. Ей попросту будет не до нас. У Австрии уже сейчас намечаются куда большие проблемы в Италии, грозящие Вене потерей всех ее тамошних владений. Кавур намеренно допустил утечку информации о своих переговорах с Наполеоном, и итальянцы моментально отреагировали на это. Согласно поступившим сообщениям телеграфа, в Парме, Модене и Вероне произошли крупные волнения среди местного населения. Поэтому я предполагаю, что император Франц-Иосиф в скором времени будет вынужден направить в Италию австрийские войска.
Вильгельм некоторое время молчал, взвешивая все за и против, а затем спросил своего премьера деловым тоном человека решившего шагнуть в холодную воду:
– Как много времени уйдет на заключение союза?
– Господин Горчаков имеет все необходимые полномочия от императора Николая для немедленного подписания договора. Черновые наброски договора уже готовы и просмотрены мною. Осталось только уточнить кое-какие детали, и, если все пройдет гладко, в ближайшие два-три дня мы станем военными союзниками Петербурга. Вслед за этим, я думаю, уже на следующей неделе мы сможем начать реализацию наших армейских планов без оглядки на крикунов из ландтага.
Говоря это, Бисмарк сознательно увязал подписание договора с началом проведения реформ в армии, столь дорогой королевскому сердцу.
– А если господа депутаты даже после заключения союза с Россией все же наложат вето на наш законопроект, что тогда? Прямое противостояние и баррикады? – с тревогой спросил король.
– Я думаю, что в этом случае ландтаг придется вообще распустить, ваше величество. С господами сенаторами я уже говорил на эту тему, и они полностью поддерживают это предложение. Слава богу, у нас еще есть истинные немцы, – с пафосом сказал Бисмарк и, заметив немой вопрос в глазах монарха, тут же добавил: – Я думаю, нам следует последовать примеру Кавура и известить господ парламентариев о готовности русского царя оказать нам военную помощь в случае внутренних волнений. Память о том, как жестоко русские подавляли выступления восставших венгров, сильно остудит не в меру горячие головы некоторых господ депутатов, готовых идти на баррикады ради своих революционных идей и ценностей.
– И как долго вы намереваетесь обходиться без парламента?
– Пока не будет создана новая армия, готовая с оружием в руках защитить национальные интересы Пруссии, – твердо заявил Бисмарк.
Король внутренне зааплодировал своему премьеру. Именно такой решительный и бескомпромиссный человек и был нужен Вильгельму во главе прусского правительства.
– Хорошо сказано, Отто. Ответ, достойный настоящего прусского немца. Создав новую армию, мы сможем железом объединить Германию, сделав то, что в свое время не смог сделать незабвенный император Священной Римской империи Карл V Габсбург, – гордо произнес Вильгельм.
– Значит, мы принимаем предложение русских, ваше величество? – спросил Бисмарк.
– Да, думаю, это нам будет выгодно. За пять лет мы сможем заложить такие прочные основы новой армии, которые будут не по зубам нашим соседям австрийцам. Кроме того, в случае необходимости мы всегда сможем выйти из него. Необходимо прописать в договоре и такой пункт.
– Не беспокойтесь, ваше величество. Такой пункт уже вписан в проект и обговорен с господином Горчаковым, – заверил короля Бисмарк.
– Что же, да поможет нам Бог в трудном, но благородном деле по преобразованию нашей многострадальной родины, – многозначительно произнес король, и его собеседник поспешил присоединиться к этому пожеланию.
Заключение союзного договора с русскими было первым серьезным делом в политической карьере Бисмарка. Настояв на союзе с Петербургом, он не только вступал в большую политику, но и утирал нос своим австрийским визави, постоянно выставлявшим его дерзкой выскочкой на заседаниях общего парламента Германского союза.
Так стараниями премьера Бисмарка и царского посланника Горчакова был начат новый виток в русско-германских отношениях, ставших взаимовыгодными для обеих стран.

Если в Берлине весна только вступала в свои права, то в далеком Тегеране уже вовсю цвели многочисленные фруктовые деревья. Все пологие склоны Эльбурса, могучие отроги которого плавной линией спускались к кварталам персидской столицы, были покрыты ухоженными шахскими садами. Загородная резиденция персидского правителя, где расположился личный и полномочный посланник императора Николая граф Бартяков, была окружена целым лесом гранатовых и персиковых деревьев.
Своим появлением в Тегеране граф был полностью обязан Алексею Ардатову, а вернее его уязвленной гордости. Узнав от государя императора, что генерал Перовский сумел блистательно преобразовать его идею по проведению ложного индийского похода в полномасштабную военную операцию, он получил ядовитый укол ревности. Желая оставить за собой последнее слово в реализации этого проекта, Ардатов засел за размышления, и фортуна благоволила ему. Снедаемый простыми человеческими страстями, граф не только смог существенно дополнить предложение генерала Перовского, но даже нашел России нового стратегического союзника в индийском походе.
По замыслу Ардатова, им должна была стать Персия, которая с давних пор претендовала на город Герат и прилегающие к нему земли. Это яблоко раздора с середины прошлого века попало в руки правителей Кабула, при поддержке британских штыков. Разделяя и властвуя в Азии, Лондон зорко следил за тем, чтобы ни одно из сопредельных с их индийскими владениями государств не представляло угрозу британским интересам.
Ни один из персидских монархов не смирился с потерей Герата, и Персия всячески старалась вернуть назад свои утраченные земли. Недавно возникшие распри между Дост-Мухаммед-ханом и Мохаммед Юсуфом, по мнению Ардатова, должны были оказаться хорошим стимулом для нынешнего властителя Тегерана, чтобы подтолкнуть его к активным действиям по расширению границ персидского царства.
Однако на деле не все было так гладко, как было изложено на бумаге. Сидевший на троне шахиншах Насер ад-Дин хорошо помнил, как его предшественник Мохаммед-шах Каджар, осадивший Герат в 1838 году, был вынужден снять осаду и отвести войска из-за ультиматума английского вице-короля. Тогда коварные сыны Альбиона открыто объявили всю афганскую землю сферой своего жизненного влияния, остудив холодным душем боевой задор Персии.
Ардатов здраво рассудил, что двойной удар по британским интересам в Индии заставит Лондон свернуть свое участие в боевых действиях в Крыму и сосредоточиться на сохранении своей главной жемчужины на Востоке. Именно в таком виде он представил свой новый план императору, которому тот сразу понравился. Не желая откладывать дело в долгий ящик, Николай сразу же отправил в Тегеран графа Бартякова, вот уже несколько дней проводившего активные переговоры с персидским шахом Насер ад-Дином.
Отношения русского монарха с персидским государством были довольно своеобразными. Уже с первых дней своего вступления на престол Николай выказывал желание мирно жить со своим южным соседом. Едва только стало известно о своевольном занятии персами части закавказской территории, отошедшей к России согласно Гюлистанскому мирному договору, как русский монарх отправил в Тегеран своего личного посланника князя Меншикова с наказом уладить все миром.
Желая сохранить дружеские отношения с персидским шахом, Николай был готов не только отказаться от спорных территорий, но даже уступить еще сверх того. Казалось, что кровопролития не будет, но подстрекаемый британским послом наследный принц Аббас-Мирза желал только одного – войны.
Посланный на защиту Кавказа генерал Паскевич сумел не только отбить нападение персов, но и перейти в наступление и уже через полтора года взял Тебриз, вторую столицу тогдашнего персидского государства. Между странами был заключен новый мирный договор, по которому Тегеран лишился части своих закавказских земель и был вынужден выплатить огромную контрибуцию в двадцать миллионов рублей.
По личному приказу царя в Тегеран был направлен новый русский посол, статский советник Грибоедов, которому император дал наставление укрепить добрососедские отношения между странами и не допустить возникновения новой войны. О том, как боялись ее персы, говорил тот факт, что подписание нового Туркманчайского мирного договора по требованию персидских астрологов было совершено ровно в полночь 10 февраля. По заверению звездочетов, это был наиболее благоприятный момент для прочного мира.
Однако не все в Тегеране хотели мира с северным соседом, и в первую очередь британский посол Малькольм, усиленно интриговавший против посланника Петербурга. Результатом его тайных действий стали массовые выступления в персидской столице. Используя недовольство простых жителей Тегерана огромной суммой контрибуции, а также предоставлением убежища шахскому евнуху, при помощи подкупленных мулл британцы натравили разъяренную толпу на русское посольство. В результате резни погибли все тридцать семь сотрудников посольства, включая самого Грибоедова. Его истерзанное тело опознали только по шраму на руке.
Когда пьяный угар вольницы спал, на улицах Тегерана воцарилась тревожная тишина. Всем стало казаться, что вот-вот из-за вершин Эльбурса появится грозный Ермолов, оставивший здесь о себе недобрую память после занятия Тебриза. Казалось, что персидские астрологи ошиблись, и новой войны не миновать, но неожиданно русский царь вновь явил соседям свою милость. Своей монаршей волей он остановил гневные речи генерала Ермолова, требовавшего похода на Тегеран и наказания всех виновных в убийстве посла, сказав, что перед началом войны желает выслушать провинившуюся сторону.
Персидское посольство возглавил один из младших сыновей шаха, Хосров-Мирза. Робко и боязливо вступил персидский принц в покои Зимнего дворца, готовый в любую минуту лишиться жизни по приказу русского императора. К подобному исходу дела его подготовили великий визирь и сам отец, но судьба сулила принцу иной жребий.
Николай Павлович проявил не только государственную, но и человеческую мудрость. Он не стал требовать физического наказания виновников смерти своего посла, ограничившись лишь получением за пролитую кровь Грибоедова легендарного алмаза «Шах». Более того, русский властитель, к огромной радости персидского народа, даже значительно уменьшил ранее наложенную на страну контрибуцию, хотя мог потребовать порты на южном берегу Каспийского моря, как сделал это его прапрадед Петр Великий. В этот момент России был нужен мир.
Персы долго славили благородство северного царя, и потому, когда стало известно о готовности русского императора поддержать шахиншаха в его стремлении завладеть такой прелестной жемчужиной, как Герат, у них не возникло удивления или подозрений. Обрадованные словами Бартякова, они дружно принялись славить Николая Павловича и просить Аллаха послать на головы ненавистных англичан ураган, мор и проказу. Однако как истинные сыны Востока, привыкшие торговаться, они не торопились ударить по рукам, хотя для них поход на Герат был выгоднее, чем для русских. Уловив интерес к себе со стороны могущественного соседа, шахиншах стал тянуть время, желая получить от северного соседа что-нибудь еще.
Согласно давно заведенным на Востоке традициям, персы начали вести переговоры чинно и неторопливо, с многочисленными отступлениями, возвращаясь к уже, казалось бы, решенным вопросам. Бартяков иногда просто зверел от подобных действий, но, выполняя волю императора, был вынужден сохранять спокойствие и дружественную улыбку на лице.
Вначале Насер ад-Дин намекал на возможные территориальные уступки со стороны России, в виде возвращения Персии части Нахичеванского ханства, но Бартяков сразу пресек любые попытки вести диалог в этом направлении.
– Ни о каком изменении нынешних границ между двумя странами не может быть и речи. Хочу довести до вашего сведения, что генерал Ермолов, который в свое время требовал передвинуть русские границы далеко на юг и оккупировать Тегеран, по-прежнему пользуется влиянием при дворе и время от времени направляет императору проект ведения новой войны на востоке. Государь Николай Павлович, искренне желая мира и благополучия между нашими странами, твердо стоит за нерушимость нынешних границ и всякий раз остужает воинственный пыл генерала. Однако и у государя может не хватить сил противостоять напору славного героя, если вдруг южные границы будут изменены в пользу Персии.
Услышав имя генерала Ермолова, персы сразу приуныли и больше не пытались увязать поход на Герат с изменением границ. Но, получив отказ в одном, они сразу же стали настойчиво просить о другом. Раз в походе против афганцев они будут союзниками белому царю, то не грех ради общего дела было бы послать в помощь правителю Персии русских солдат. Так говорил шах Насер ад-Дин, так говорили его советники, но и здесь персидскую сторону ждало разочарование.
Готовясь совершить поход на Индию через среднеазиатские ханства, русский император не мог послать своему южному союзнику ни одного воинского соединения, ибо все они были задействованы в войне с британцами и французами в Крыму или с турками на Дунае. Единственное, чем Николай мог помочь своему соседу, так это снабдить его оружием – винтовками, патронами и даже десятком-другим пушек. Большая часть этой военной помощи уже находилась на складах в Астрахани и была готова к отправке в Персию по морю в любой момент.
Когда Насер ад-Дин услышал эти слова, он не смог сдержать радости от того, что безвозмездно получит столь дорогой подарок. Счастливая улыбка расползлась на смуглом лице шахиншаха от мысли, что его войско будет вооружено ружьями и пушками. Подобного везения никогда не выпадало ни одному из правителей Тегерана. Главная ударная сила персов по-прежнему состояла из сабель, копий и луков. Насер ад-Дин был на седьмом небе от столь щедрых милостей царя, но хитрый шах хотел еще большего.
Получив в свое распоряжение огнестрельное оружие и зная о невысоком качестве выучки своих солдат, он попросил прислать в Тегеран в качестве инструкторов русских офицеров.
– Мы будем очень благодарны нашему царственному брату, если он пришлет нам своих блистательных офицеров для обучения моих воинов искусству современного боя.
Шах Насер ад-Дин щедро лил воду лести на уши царского посла, но граф уже хорошо знал, сколь легковесны сладкоречивые речи его собеседников.
Вежливо склонив голову, в витиеватой восточной манере, которой он быстро обучился за время переговоров, Бартяков ответил, что русский император очень хорошо понимает своего царственного брата, и, скорее всего, слова шаха найдут отклик в его безграничном сердце. Однако если просьба о посылке русских инструкторов была вполне ожидаемой, то последующее за ней продолжение стало неожиданностью для царского посланника, считавшего, что тема военного сотрудничества исчерпана.
То ли желая показать степень своего высокого доверия к северному владыке, то ли решив в этот день добиться максимальной пользы от союза с русскими, но шах совершил поступок, который ранее до него никто никогда не делал.
Придав своему лицу многозначительный вид, персидский монарх торжественно произнес, глядя поверх голов своих многочисленных советников.
– Передайте также моему царственному брату и своему государю, что я буду несказанно рад, если походом моих войск на Герат будет командовать русский генерал, которого он сюда пришлет. Если мой брат сделает это, то тогда я совершенно спокоен за наш поход.
Услышав это заявление, Бартяков очень изумился и даже переспросил переводчика, правильно ли он понял слова шаха. Когда же тот слово в слово повторил ранее сказанное монархом, то граф не смог сдержать своего волнения.
– Русский генерал во главе персидского войска? Любой, кого император сочтет нужным назначить? – уточнил посланник, торопливо перебирая в уме возможные кандидатуры на столь важный пост.
– Любой, – подтвердил Насер ад-Дин, радуясь тому эффекту, который произвело его предложение.
– Даже если пришлет генерала Ермолова? – с невозмутимым лицом уточнил Бартяков, не удержавшись от возможности поддеть персов, к которым в его душе накопилась масса недовольства за их многочисленные виляния во время ведения переговоров.
– Господин посол, конечно, шутит. Всем известно, что генерал стар и вряд ли сможет перенести все тяготы предстоящего похода, – поспешно произнес Мохаммед Али, главный советник шаха, и граф больше не упоминал Ермолова, удовлетворившись тем, как вытянулись лица персов при упоминании имени бывшего грозного наместника Кавказа.
– Я сегодня же отошлю специального гонца к государю императору с известием о вашем предложении, и смею надеяться, что оно будет благосклонно рассмотрено, – заверил Бартяков шаха, энергично прижимая правую руку к сердцу, что на языке восточного этикета выражало правдивость и искренность сказанных слов.
Фельдъегерь со срочным письмом от Бартякова застал русского императора в Орле, куда он прибыл с инспекторским визитом по просьбе графа Ардатова. Пока на Финском заливе стояли льды и вопрос о союзном десанте на Петербург временно откладывался, император на время покинул столицу для поднятия духа среди мирного населения.
Псков, Тверь, Москва, Тула, Орел – таковы были этапы большого пути Николая Павловича, который должен был продемонстрировать всем, а в первую очередь внешним врагам, что государь не пал духом от временных неудач в Крыму и не собирается идти на мировую с неприятелем. Напротив, император полностью уверен в своих силах и готов к ведению долгого затяжного военного конфликта.
Предложение Насер ад-Дина прислать к нему русского генерала очень заинтересовало Николая Павловича. Желание шаха поставить во главе своего войска иноземного генерала говорило о том, как далеко собирался персидский монарх шагнуть в отношениях с Россией.
Императора нисколько не смутил тот факт, что русский генерал будет командовать армией чужого государства и, хоть на время, но будет вынужден находиться в услужении у персидского монарха. Генералиссимус Суворов и блистательные черноморские адмиралы Ушаков и Лазарев также когда-то подчинялись австрийскому и турецкому монархам, но это ничуть не умалило славу их военных побед, одержанных ими во славу России.
Перебирая в уме военную историю, государь неожиданно вспомнил другой пример. Омер-паша, главнокомандующий Дунайской армией турок, по национальности являлся хорватом и при рождении получил имя Михаил Латош. Переметнувшись в молодые годы на сторону Османской Порты, бывший австрийский офицер смог сделать себе хорошую карьеру и войти в число высших турецких генералов, верой и правдой служа стамбульскому монарху. В нынешней войне, командуя Дунайской армией, он успешно противостоял действиям русской армии под Ольтеницей, но добился этого успеха не столько своим талантом и умением, сколько благодаря бездарным действиям генерала Данненберга.
С переходом войны на крымскую землю, по личному приказу султана, Омер-паша получил под свое командование тысячный турецкий корпус и чин коменданта Евпатории. Меншиков перед тем как покинуть пост командующего Крымской армии попытался отбить Евпаторию у врага. Это наступление, как и все предыдущие операции, организованные светлейшим князем, закончилось полным провалом.
Когда под огнем врага русская пехота подошла к турецким оборонительным позициям возле города, неожиданно выяснилось, что во рву, вырытом турками, стоит вода, а штурмовые лестницы оказались слишком короткими. Желая спасти жизни своих солдат, генерал Самойлов отдал приказ об отступлении, и вновь Омер-паша одержал сомнительную победу благодаря неудачным действиям противника.
Евпатория осталась в руках союзников, но с тех пор ни о какой активности со стороны корпуса Омер-паши ничего не было слышно. Боясь нового нападения русских, он словно крот зарылся в земляные укрепления вокруг города, стянув в него все турецкие экспедиционные силы, ранее находившиеся под Севастополем, общая численность которых достигла тридцати тысяч человек.
Согласно данным разведки, отойдя от стресса после «блистательной» победы, Омер-паша завалил султана прошениями направить его на Кавказ, клятвенно обещая монарху полностью прогнать русских с Кавказа.
«Что же, хвастун Омер, Бог любит троицу. Встретимся с тобой еще раз и там посмотрим, каков ты в деле», – подумал про себя император и, откинувшись на жесткую спинку походного стула в своем скромном кабинете, задумался.
С самого начала у царя было очень сильное желание послать в Персию фельдмаршала Паскевича, который в прошлую войну воевал в этих местах и стяжал лавры победителя. Однако после трезвого размышления император с сожалением отвел кандидатуру престарелого Паскевича. Столь далекий поход мог оказаться не по силам фельдмаршалу. В этом деле императору был нужен энергичный и волевой человек, который мог не только хорошо выполнить порученное ему задание, но и в случае необходимости самостоятельно принять важное решение. Кроме этого, этот человек должен был хорошо знать специфические особенности Востока, его многочисленные нюансы, от знания и соблюдения которых во многом зависел успех всего дела.
Не желая перекладывать столь ответственное решение на чужие плечи, Николай стал неторопливо перебирать в своей памяти одного генерала за другим, при этом аккуратно выписывая на листок бумаги фамилию очередного кандидата на поездку в Персию. После тщательного размышления и взвешивания всех за и против государь либо вычеркивал человека из своего списка, либо оставлял, ставя против фамилии только одному ему понятные знаки или слова, характеризующие этого соискателя. Вскоре число кандидатов сократилось до семи, затем до трех, и в конце концов единственным не вычеркнутым из императорского списка человеком оказался генерал-майор Евдокимов.
Отложив в сторону перо, царь остался довольным проделанной работой. Евдокимов действительно не только хорошо ориентировался во всех восточных особенностях, но и умело использовал их для достижения нужного результата. Так, желая уменьшить число сторонников воинственного дагестанца Шамиля, Евдокимов действовал не угрозами и запугиванием горцев, которыми был славен Ермолов, а откровенно подкупал представителей дагестанской знати, чьи воины составляли основу воинства непримиримого имама. Хорошо зная психологию горцев, Евдокимов всегда вел доверительные разговоры с приглашенным к нему вождем только с глазу на глаз, что было очень важным фактором. Будучи один на один с русским генералом, наиб мог позволить себе человеческую слабость, что было недопустимо перед подчиненными.
Умело играя на банальной человеческой жадности, Евдокимов с почтением предлагал горцу большую сумму денег в обмен на мир с русским царем. Если гордый вождь отказывался, то Евдокимов немедленно удваивал предложенную сумму. Если следовал повторный отказ, добавлял еще и еще, твердо зная, что у каждого человека есть своя цена. В конце концов гость брал деньги и отходил от Шамиля. К звону русского злата оставались глухи лишь религиозные фанатики и вожди, связанные с Шамилем кровными узами, но их было значительное меньшинство.
Так, благодаря мудрой политике русского генерала, к началу войны Шамиль остался без войска и не смог внести существенных изменений в расстановку сил на Кавказе. Подняв по указке турецкого султана восстание в тылу русских войск, имам двинулся на Тифлис, но был остановлен силами местного гарнизона и грузинской милицией. Для подавления восстания воинственных горцев русским не пришлось привлекать дополнительные силы из своего кавказского корпуса, прикрывавшего границу от возможного вторжения Анатолийской армии турок.
Когда Николай объявил о своем решении послать в Персию генерала Евдокимова, то оно вызвало среди столичного генералитета не столько удивление, сколько неудовольствие и зависть.
– Неужели, государь, среди нас не нашлось более достойного и опытного человека, чем генерал-майор Евдокимов? Неужели он более люб тебе, чем те, кто выше его чином и заслугами? – недоумевали генералы, втайне желая добиться отмены решения императора, но Николай был тверд.
– Знатность еще никогда не заменяла наличие ума, а что касается наград и чинов, то как раз за этим я его и посылаю к шаху. Справится – награжу по-царски, опростоволосится – прогоню прочь и признаю правоту ваших слов. Такова моя царская воля.
Именно с таким формуляром и был отправлен в далекий Тегеран генерал Евдокимов, дальнейшее продвижение которого по службе теперь полностью зависело от него самого.

Глава II. Кабинетные решения

На момент утреннего доклада у австрийского министра иностранных дел Карла Фердинанда фон Буоля были самые скверные новости для императора Франца Иосифа. Сообщения от австрийского посла в Париже, поступавшие в Вену в течение последних трех недель, вызывали у господина министра сильную тревогу и волнение. Подобно юной гимназистке, отдавшей свои пылкие чувства заезжему красавцу гусару, Австрийская империя томилась от дурного предчувствия того, что она будет жестоко обманута и брошена на произвол судьбы. Путем шантажа и угроз вынудив Австрию присоединиться к союзу против России в декабре 1854 года, парижский властитель раз за разом пренебрежительно вытирал ноги о государственные интересы австрийской державы.
Поставив во главу своей политики идею возрождения французской империи, Наполеон III стремился всячески доказать своим подданным, что он полноправный преемник своего великого родственника. Умело эксплуатируя образ великого императора, новый Бонапарт так строил свои действия, чтобы они совпадали со знаменательными датами деяний своего предшественника. Так, переворот, сделавший республиканскую Францию империей, был специально приурочен к дате Аустерлицкого сражения, а коронация нового Наполеона день в день совпадала с коронацией старого правителя.
Подобные действия нашли большой отклик в сердцах многих простых французов, и окрыленный первыми успехами по укреплению личной власти, Луи Наполеон продолжил политику имперского возрождения. Начавшуюся войну с Россией он объявил своеобразным реваншем за поражение 1812 года, а расширение алжирских владений – продолжением восточного похода 1799 года.
Вступив на престол, Наполеон III видел в Вене исключительно временного союзника, нужного сугубо для достижения тайных целей императора. Французский монарх сразу заявил своему ближнему окружению, что считает своим долгом наказать изменников, погубивших дело Первой империи. Монарх сознательно не уточнил их имена, но все хорошо понимали, что изменниками были Пруссия и Австрия, переметнувшиеся в стан противников после сокрушительного поражения французов в России.
Хорошо разбираясь в европейских делах, Луи Наполеон отлично видел, что австрийцы держатся на плаву исключительно за счет противоречий между соседями, удачно лавируя между Парижем, Лондоном, Берлином и Петербургом. Подобная стратегия позволяла венскому двору не только сохранять целостность своих границ, но еще и кое-чем поживиться.
Поэтому в отношении Вены, Франция сразу заняла очень жесткую позицию, постоянно диктуя свои требования в ультимативной форме и демонстративно позвякивая оружием. Возможно, Австрия и не поддалась бы на столь примитивный шантаж, но за спиной Наполеона стоял Лондон, а выступать сразу против двух столпов европейской политики, не имея хоть какого союзника, бравая Вена никак не могла. Боязно-с.
Поддержав требование Лондона и Парижа по выводу русских войск из Дунайских княжеств, Австрия надеялась, что этот шаг сделает ее полноправным партнером в новом антирусском союзе, но она жестоко просчиталась. Луи Бонапарт имел хорошую память и с самого начала не собирался хоть в чем-то потакать австрийцам.
Едва только русские покинули Валахию и Молдавию и их заняли австрийские войска, Бонапарт объявил Францу Иосифу, что видит Дунайские княжества исключительно как часть Франции и не готов уступать их ни одной континентальной державе.
В Вене слова основателя Второй империи произвели эффект разорвавшейся бомбы. Желая хоть как-то образумить зарвавшегося соседа, господин Буоль обратился за поддержкой в Лондон, но Туманный Альбион остался глух к австрийским проблемам. У лорда Пальмерстона на Наполеона были свои далеко идущие планы, и ссориться с ним на данный момент английский премьер не собирался. Франция еще не выполнила свою главную задачу по разрушению России и потому была более ценна для Британии, чем вечно лавирующая и интригующая против всех Вена.
Проглотив отказ Пальмерстона, Австрия молча вывела свои войска из Дунайских княжеств, поставив еще одну жирную галочку в своем тайном счете претензий к Парижу.
Наполеона III это, впрочем, ничуть не беспокоило. Чувствуя слабость австрийцев и свою силу в нынешнем раскладе большой европейской политики, он продолжил нажим на Вену, благо этого требовали интересы Парижа. После неудачной атаки на Севастополь положение французского императора как гегемона Европы несколько поколебалось, и он стал требовать от Франца Иосифа присоединения к англо-французской коалиции на основе декабрьского договора 1854 года.
Узнав новые требования могучего соседа, молодой австрийский император пришел в отчаяние. Его страна попросту не была готова к войне. Вена в привычной для себя манере могла только громко вещать, надувать щеки, сдвигать брови домиком и бряцать оружием. Австрийцев одинаково страшила как война с Николаем, так и война с Наполеоном.
Господин Буоль стал лихорадочно лавировать между французским послом графом Буркнэ и русским посланником господином Будбергом. Обе стороны оказывали весьма существенное давление на австрийского императора, который лихорадочно метался между двумя берегами.
Все решила ультимативная телеграмма французского монарха с требованием дать четкий и ясный ответ на вопрос, на сторону какой из воюющих сторон встанет Австрия. Европейская солидарность против «диких азиатов» взяла верх, и господин Буоль дал согласие на присоединение своей страны к договору 1854 года, не забыв при этом выторговать у Наполеона обещание, что территориальное положение Италии и существующий в ней общественный порядок не будут нарушены во время ведения войны с Россией.
Французский император, не колеблясь ни минуты, приказал министру иностранных дел Друэну де Люису составить специальное соглашение по Италии, текст которого был предоставлен венскому послу Гюбнеру, и австриец остался доволен им.
Следуя вековым правилам своей дипломатии, перед подписанием договора Вена взяла двухдневную паузу, которая очень сильно нервировала французского монарха. Отчаянно блефуя в отношении Франца Иосифа, Бонапарт затаив дыхание ждал решения австрийского императора.
В тот день в императорском дворце Тюильри царила звенящая от напряжения тишина. Наполеон был полон самых дурных предчувствий в отношении ответа Вены, и, когда лакей внес на золотом подносе телеграмму от графа Буркнэ, за обеденным столом воцарилось гробовое молчание. Все члены императорской семьи с замиранием сердца смотрели на императора, торопливо открывшего запечатанный бланк телеграммы.
Быстро ознакомившись с ее содержанием, император радостно поднял голову и торжественно прочитал сообщение из Вены вслух. После этого в совершенно не свойственном ему душевном порыве он обнял императрицу, а затем поздравил всех присутствующих на обеде лиц. Сразу после этого события на парижской и лондонской бирже был отмечен рост ценных французских бумаг – главного показателя доверия банкиров к политике императора.
Заискивая перед Францией, господин Буоль до последнего часа настойчиво внушал Будбергу, что Австрия готова остаться нейтральной страной для России на случай войны. Когда же стало известно, что Вена все же присоединилась к «Антанте», русский посол в порыве гнева потребовал от австрийского императора свой паспорт, и только личное вмешательство императора Николая предотвратило отъезд Будберга.
Назвав Буоля «лжецом и негодяем», русский император все же не хотел открытой конфронтации с Веной, хотя не исключал возможности начала войны с ней. В эту трудную минуту русского царя поддержал фельдмаршал Паскевич. Готовясь принять под командование Дунайскую армию, он со всей ответственностью заверил своего государя, что в случае войны сумеет остановить австрийские войска на Днестре.
Как показали последующие события, удержание русского посла в Вене было очень правильным ходом императора Николая. Отбросив в сторону всю свою прежнюю симпатию к австрийской державе, Николай Павлович с прагматичной холодностью взирал на мельтешение австрийского министра, пытавшегося объяснить Будбергу причины, вынудившие венский престол подписать договор. Прошел месяц, другой, третий, а венцы все продолжали заигрывать вокруг русского посла, и Николай полностью убедился, что скорой войны с Австрией не будет, по крайней мере если русское воинство не потерпит нового поражения под Севастополем.
Уступив нажиму Парижа, австрийцы сильно осложнили свое положение в Германском союзе. Большинство немецких земель во главе с Пруссией крайне негативно относились к возможности участия Австрии в военном конфликте с Россией. Бавария, Гессен, Силезия, Нассау с самого начала конфликта настойчиво призывали Вену сохранить свой нейтралитет и не позволить разгореться большой европейской войне. Немецкие государства не желали воевать с Петербургом из-за балканских интересов Австрии.
Подобная позиция членов Германского союза очень сильно беспокоила господина Буоля, так как Вена издавна привыкла считать себя лидером этой конфедерации. Особенно его насторожило выдвижение Бисмарка на пост министр-президента Пруссии. Острый ум австрийского дипломата сразу определил в том опасного для Вены политика. Буолю было достаточно немного пообщаться с прусским премьером, чтобы убедиться, как тот разительно отличается от своего постоянно сомневающегося предшественника.
Господин министр попытался по своим каналам повлиять на прусского короля Вильгельма в отношении кандидатуры Бисмарка на премьерском посту, но тот был абсолютно глух к мнению венских лоббистов.
Новый 1855 год не принес Францу Иосифу и его министру спокойной жизни. Если январь и февраль прошли под знаком лавирования между русским и французским послом, то март был поистине богат на сюрпризы. Ведя только одному ему понятную политику, император Луи Наполеон неожиданно озвучил свое видение европейских границ. Декларируя политику реванша 1815 года, французский монарх открыто заявил свои претензии на те земли, которые, по его мнению, были насильственно отторгнуты от Франции силой оружия и принуждения. И большая часть территориальных претензий была предъявлена именно Германскому союзу, в который входила Австрия.
В первую очередь французский император желал восстановить франко-германскую границу по Рейну с получением в свое владение области Пфальц и городов Ахен, Трир и Кельн. Также в составе своей империи Наполеон видел Бельгию и Пьемонт, как несправедливо утраченные по решению Венского конгресса французские земли.
Следуя примеру своего великого дяди, Луи не стал открыто претендовать на Голландию и вольный город Гамбург с окружающими его землями, однако они были обозначены как территории, в которых французская корона хотела иметь свое первостепенное влияние.
Конечно, это не было озвучено как официальное требование Франции к своим соседям, а только высказывалось императором Наполеоном в частных беседах. Однако не стоило труда предсказать последующие шаги французского монарха. «Если на стене висит ружье, оно рано или поздно выстрелит», – гласит народная мудрость. Господину Буолю вместе с другими министрами иностранных дел Германского союза оставалось только гадать, когда это случится.
Озвучив свои претензии к Европе и не получив после этого бурю гневных протестов от бельгийцев и от немцев, Луи Наполеон продолжал вести свою воинственную партию, пользуясь попустительством Лондона. Прошло чуть более недели, и император преподнес Германскому союзу новый сюрприз. На встрече с представителями польской эмиграции французский монарх громогласно объявил себя другом и защитником польской нации, несправедливо лишившейся своей государственности. После восторженной бури аплодисментов и клятвенных заверений высокородной шляхты в преданности французскому престолу Наполеон торжественно провозгласил, что намерен добиваться возрождения свободной Польши в рамках бывшего Варшавского герцогства.
Это было обозначение территориальных требований не только к русским, владеющим шестьюдесятью процентами территории бывшего герцогства, но и к австрийцам и пруссакам, согласно решению Венского конгресса получившим Краков и Познань.
И вновь заявление французского монарха было покорно проглочено Австрией, поскольку обещания полякам не были подкреплены официальным заявлением французской стороны. Мало ли чего мог пообещать император Наполеон кучке страждущих реванша эмигрантов! Ведь в большой политике от слов до дела пролегает огромное расстояние.
После столь недружественного демарша в сторону венского двора прошло почти три недели, и в душе господина Буоля уже улеглась горечь негодования на действия Парижа. Он стал размышлять над своими ответными контрмерами, когда телеграф принес новые известия. Ознакомление с ними заняло у господина дипломата много времени. Он понял смысл сообщения австрийского посла в Париже, но категорически не желал верить в то, что было изложено на шершавой телеграфной ленте.
Не желая попасть впросак из-за возможной ошибки или недостоверности полученных сведений, господин Буоль набрался терпения и стал мужественно ждать прибытия основных бумаг, отправленных по дипломатическим каналам.
Прошло ровно полтора дня от момента получения телеграммы до прибытия дипкурьера, и они показались господину министру вечностью. Дрожащими от нетерпения руками он вскрыл сургучные печати на толстом пакете и, достав из него документы, погрузился в их изучение.
Никогда ранее господин Буоль не вчитывался в листы бумаги со столь пристальным вниманием, тщательно оценивая каждый из присланных ему документов. Когда чтение было завершено, холодная испарина обильно выступила на лбу австрийского министра и скомканные листы выпали из его ослабевших пальцев. Столь омерзительного хода со стороны Наполеона господин Буоль просто не ожидал.
На следующий день, отправляясь на доклад к императору Францу Иосифу, кроме бумаг, полученных из Парижа, господин Буоль сознательно прихватил просьбу о своей отставке.
Австрийский император, несмотря на свою молодость, неплохо разбирался в физиогномике и уже при появлении своего министра иностранных дел сразу определил, что у герра Буоля сегодня плохие вести.
– Какие неприятности посетили ваше учреждение? – осторожно спросил император, старательно выдерживая кабинетный этикет, который не позволял монарху напрямую спросить, что случилось.
– Граф Ракоци сообщает интересные новости, ваше величество, – в тон монарху ответил Буоль, напряженно перебирая пальцами тисненную золотом вишневую папку.
– И с чем они связаны? – поинтересовался Франц Иосиф.
– Графу стали известны некоторые подробности последней встречи императора Наполеона с сардинским премьером господином Камилло Кавуром, посетившим Париж на прошлой неделе.
Буоль сделал паузу перед тем, как сообщить императору убийственную новость, старательно перебирая бумаги, заранее разложенные в папке в определенном порядке, но из-за нервного напряжения путаясь в них.
– Продолжайте, пожалуйста, – молвил молодой император, внутренне приготовившись к самому худшему.
– Дело касается скорого присоединения Сардинского королевства к антирусской коалиции и возможной отправки итальянских войск под Севастополь. Официального объявления по этому поводу еще нет. Господин Бонапарт втайне готовит русским этот неприятный сюрприз, но благодаря нашим осведомителям в свите сардинского премьера граф смог прислать довольно подробный отчет об этом визите.
– Что же, видимо, нам следует поздравить моего царственного брата с очередной победой на дипломатическом фронте! Возможно, присутствие итальянцев в Крыму все-таки позволит нам сохранить свой невооруженный нейтралитет, несмотря на наше вынужденное присоединение к декабрьскому договору, – осторожно высказал свое мнение Франц Иосиф.
– Я был бы счастлив, ваше величество, если бы это было бы так, но…
– У вас есть сведения, что Наполеон намерен добиваться участия наших войск в боевых действиях против русских? – вырвался у императора испуганный вопрос. – Господин Буоль, но это невозможно! Французы и англичане одерживают верх над ними только благодаря своим штуцерам, которых у нас примерно такое же количество, как и у русских, если не меньше. Эрцгерцог Альбрехт уверяет меня, что дальше Днестра наши войска пройти не смогут! С началом войны во многих наших частях участились случаи дезертирства славян, а это очень тревожный признак. Случись нам воевать с русскими сейчас, это будет самым черным днем в истории нашей державы.
– Пока, слава богу, французский император не требует от нас вооруженного участия в войне с Россией, ваше величество. Но сведения, полученные из Парижа, заставляют меня сильно усомниться в искренности заверений господина Бонапарта, которые он дал Гюбнеру в обмен на наше согласие присоединиться к союзному договору.
– Что вы имеете в виду, Буоль?
– Ту цену, которую французы пообещали сардинцам за их участие в войне против русских.
Министр вновь сделал многозначительную паузу, по которой монарх понял, что эта цена и была причиной плохого настроения докладчика.
– Говорите, я вас слушаю, – мужественно произнес австрийский самодержец.
– Согласно полученным сведениям, между Францией и Сардинским королевством подписан секретный договор, по которому Париж оказывает Виктору Эммануилу вооруженную помощь в борьбе против нас за обладанием Ломбардией и Венецией.
– Какая неслыханная подлость, Буоль! Принудить нас подписать крайне опасный для нас договор, объявить Дунайские княжества своим протекторатом и вести за нашей спиной сговор с итальянцами! Это недостойно императора французов! Я понимаю интриги против нас со стороны русских, но интриги против собственных союзников – это совершенно недопустимо для европейского монарха! – возмущался Франц Иосиф, голос которого звенел от гнева и обиды.
Буоль дал монарху возможность вылить на голову парижского интригана справедливое негодование, а затем продолжил говорить сдержанным тоном:
– Наполеон дал господину Кавуру согласие на присоединение к Сардинии, кроме Ломбардии и Венеции, также Пармы, Модены и Тосканского герцогства. Папская область лишится Болоньи и выхода к Адриатике. В отношении Неаполитанского королевства планы сторон мне неизвестны. Взамен сардинцы объявляют войну России и уступают императору Савойю и южную часть Пьемонта.
– Иными словами, он хочет получить все то, что Франция потеряла в Италии по решению Венского конгресса 1815 года, – хмуро подытожил император.
– Совершенно верно, ваше величество. Теперь все слова императора Франции, сказанные им относительно дальнейшего будущего Европы, приобретают конкретное подтверждение.
Император нервно пожевал свои пухлые губы, а затем поинтересовался у министра:
– Насколько достоверны полученные вами сведения, господин министр? Нет ли здесь ошибки или, того хуже, чьей-то тайной игры против нас? Возможно, русских?
– Вы слишком хорошего мнения о способностях русских дипломатов, ваше величество. Смею вас заверить, что подобное им пока не под силу. Что же касается нашего источника информации о переговорах господина Кавура с французским императором, то у нас нет никаких причин подозревать его во лжи или двойной игре. Сведения, полученные от него, всегда находили свое полное подтверждение, – с достоинством заверил собеседника Буоль.
– И кто же этот честнейший человек, позвольте вас спросить, господин министр? Если все обстоит так, как вы говорите, его уже давно пора наградить орденом Марии Терезы, – ехидно осведомился император.
– Боюсь, что это не представляется возможным, ваше величество. В силу особо сложившихся обстоятельств награждение нашего агента орденом Марии Терезы, как, впрочем, и другими орденами Австрийской империи, совершенно невозможно, и потому его поощрение будет исключительно в денежном эквиваленте.
– Он что, занимает у французов высокий пост или имеет духовное звание? – спросил заинтригованный Франц Иосиф.
Буоль на секунду замялся, а затем нейтральным тоном произнес:
– Как правило, ваше величество мы всегда стараемся сохранять полное инкогнито наших действующих агентов, в избежания провала.
– Вы не доверяете вашему императору, Буоль? – гневно осведомился монарх.
– Ну, что вы, ваше величество, вам я могу без утайки назвать его имя.
– Так-то лучше, господин министр, – удовлетворенно буркнул Франц Иосиф. – И кто этот таинственный незнакомец?
– Это высокооплачиваемая парижская проститутка Мари Лябурб, ваше величество. Согласитесь, что ее появление перед клиентами с австрийским орденом будет крайне неуместным.
– Мари Лябурб? – с удивлением выдавил из себя монарх.
– Да, она самая. Мари вот уже три года как состоит в тайных списках господина Гюбнера. Только благодаря этому мы всегда знаем, о чем говорит сардинский премьер с императором Наполеоном.
– Да, вы правы, Буоль, крест Марии Терезы ей явно не подойдет, – хмыкнул император. – Что же вы предлагаете делать в этом случае?
Услышав самый главный вопрос этой встречи, министр иностранных дел замялся, и в воздухе повисла затянувшаяся пауза, которая насторожила австрийского государя.
– Говорите, я вас слушаю, Буоль. Вы ведь всегда были сторонником компромисса с императором Наполеоном. Что нам делать теперь, когда Бонапарт готовится коварно ударить нас ножом в спину?
– Если ваше императорское величество намекает на возможный наш союз с русскими, то я вновь готов подать вам прошение об отставке. Пусть этот союз состоится при другом министре иностранных дел Австрийской империи.
– Что вы конкретно предлагаете, Буоль? Громкое сотрясание воздуха мне не нужно. Если время вашей отставки придет, то вы узнаете об этом в первую очередь. Что вы молчите? Или вам больше нечего сказать и ваш источник вдохновения иссяк досуха?
Буоль мужественно выслушал гневную эскападу монарха, справедливо полагая, что у него есть все основания быть недовольным действиями подданного. Дела австрийской дипломатии шли далеко не так блестяще, как хотелось бы. В Италии местные жители были настроены крайне негативно по отношению к австрийцам, поскольку только их штыки удерживали на престоле правителей Пармы и Модены, а также обеспечивали независимость папского престола.
Заигрывая с сардинцами и щедро раздавая им итальянские земли, Наполеон III бил точно в цель, хорошо зная, как непрочно положение Австрийской империи в этой части Европы.
– Сейчас мы ничего не сможем предпринять в качестве ответного хода, ваше величество, – медленно начал свою речь Буоль. – Но нет худа без добра. Кто предупрежден, тот вооружен, говорили древние римляне, и в этом они были абсолютно правы. Знание планов противника позволит нам не совершить трагическую ошибку в политике нашего государства.
– Войну с Россией? – быстро уточнил император.
– Вы совершенно правы, ваше высочество. При вновь открывшихся обстоятельствах военный конфликт с императором Николаем может сильно обескровить нашу армию, а это очень опасно для нас возникновением новых внутренних потрясений, подобных смуте тысяча восемьсот сорок восьмого года. Поэтому максимум, что мы можем сделать для французского императора – это оказать давление на русских. Однако любой выстрел в их сторону может обернуться для нас далеко идущими последствиями с непредсказуемым результатом.
– Хорошо, здесь я с вами полностью согласен. Но вот будет ли согласен мой царственный брат Бонапарт?
Буоль мягко многозначительно кашлянул, прежде чем решил дать ответ Францу Иосифу, который сразу уловил недосказанность в словах своего министра.
– Говорите все, что вы хотите сказать, Буоль, если это имеет прямое отношение к нынешней ситуации.
– Думаю, что имеет, ваше величество, но тут возникают некоторые трудности морального характера, – продолжал витиевато плести свою речь министр.
– Если эти трудности не связаны с супружеской изменой, расколом догмата веры или с предательством родины, то они достойны обсуждения, дорогой Буоль. Я вас слушаю.
Ни один мускул не дрогнул на лице министра иностранных дел, когда он начал объяснять императору свою идею.
– Сейчас в мире набирает силу движение анархистов. Эти революционеры не признают власти государства над собой и готовы бороться за свои политические идеалы с оружием в руках.
Министр замолчал, и Франц Иосиф сдержанно кивнул головой, и этот жест можно было расценить как его знакомство с данным вопросом в общих чертах.
– Наибольшую популярность движение анархистов получило в среде итальянцев, которые по своей человеческой природе особенно склонны к постоянным бунтам и мятежам. Главный оплот итальянских анархистов – это Неаполь, хотя тосканцы и ломбардцы мало чем уступают им в своем стремлении к неповиновению законной власти, будь она австрийская или местная.
Австрийский император продолжал кивать головой, но теперь с большим интересом и пониманием.
– Согласно специальному докладу начальника жандармского корпуса в Ломбардии, в настоящий момент среди итальянских анархистов стал особо популярен такой вид борьбы, как индивидуальный террор против высоких сановников и в первую очередь против главных лиц государства. Благодаря тому, что анархистские группировки пока малочисленны и разрознены, нашей секретной службе в Италии с помощью внедренных и перевербованных агентов удается держать их под определенным контролем. Скажу без лишней скромности: устранение пармского министра Казеранги, пытавшегося проводить антиавстрийскую политику, наших рук дело.
– Да?
– Да, ваше величество. Я не доложил вам об этом в свое время только из соображения того, чтобы ваша христианская совесть не пребывала в угнетенном состоянии из-за столь неприятных аспектов нашей большой политики. Что поделать, не все то, что мы творим на благо нашей империи, мы делаем в белых перчатках, – с притворным сожалением сказал Буоль. – Вот и теперь я рискнул посвятить вас в столь грязные подробности дипломатической кухни только ввиду очень трудного и опасного положения, в котором мы оказались благодаря деятельности вашего царственного брата.
– Можно короче?
– Конечно, ваше величество. На примете у нашей итальянской жандармерии есть несколько особо буйных анархистов, которые готовы пожертвовать собой ради торжества идей анархизма и совершить покушение на тирана Наполеона. Господин Бонапарт также не очень популярен в Италии из-за жестоких мер против итальянских эмигрантов, проживающих на территории Франции.
– То есть вы предлагаете физическое устранение французского императора? – с некоторым испугом переспросил Франц Иосиф.
– Как ни прискорбно звучит, именно это я и предлагаю. Основываясь на своем дипломатическом опыте, я с уверенностью могу утверждать, что Наполеон Бонапарт всерьез взялся за перекройку европейских границ. Смею вас уверить, что я хорошо знаю людей подобного типа, и остановить их может только одно – полное военное поражение. Больше ничего другого они не признают. Если мы сейчас не остановим французского императора, то боюсь, нас ждут более серьезные территориальные потери, чем наши итальянские провинции и польский Краков.
Произнеся столь несвойственную дипломатам открытую речь, Буоль с замиранием сердца ожидал реакции своего монарха. Больше всего он боялся, что молодой император по простоте своей души и неопытности начнет гневно обвинять его в потакании чудовищным грехам и в одно мгновение порушит всю ту стройную конструкцию тайного влияния, которую с таким трудом создал господин министр. Буоль очень не хотел посвящать монарха во все подробности закулисной жизни венской дипломатии, но чрезмерная активность Наполеона не оставляла ему выбора.
Министр с напряжением следил за выражением лица самодержца, но никак не мог определить направление хода его мыслей. Он уже ожидал самого худшего и мысленно готовил свою речь об отставке, однако реакция молодого императора была не похожа на то, что Буоль мог себе представить. Франц Иосиф просто и даже несколько суховато спросил, что будет необходимо для осуществления плана. Будничность тона императора несколько разочаровала министра, но опытный дипломат не показал этого и, взяв нужную паузу, так же просто и буднично ответил императору:
– Только деньги, ваше императорское величество. В отличие от дипломата здесь Франц Иосиф не смог сдержать своего удивления.
– И только? – изумленно спросил император, в чьем воображении убийство Наполеона должно было сопровождаться определенными трудностями. – Как это произойдет?
Буоль с большим трудом подавил в себе желание ответить так, как отвечают в подобных случаях взрослые мужчины неопытным юношам, но этика моментально взяла верх, и он произнес:
– Ваше величество, зачем вам знать подобные нюансы? Главное принять решение, а все остальное будет зависеть от Божьей воли и расторопности наших агентов.
– Да, Буоль, вы, как всегда, правы. – Император одернул на себе сюртук и, немного помолчав, осторожно спросил: – Я что-то должен подписать?
– Никак нет, ваше величество, – услужливо произнес министр. – Достаточно всего лишь одного вашего слова, чтобы тайный механизм пришел в действие. Прикажите, и мы начнем действовать сию же минуту.
Душевные колебания Франца Иосифа длились не очень долго, и монаршее согласие на устранение императора Наполеона было получено. Отныне австрийского императора прочно связывал с господином Буолем тайный замысел, исполнение которого гарантировало бы Австрии спокойное существование в ближайшие десять-пятнадцать лет. Дальше в будущее смеют заглядывать только одаренные люди, которыми ни Буоль, ни Франц Иосиф не являлись.
Наглядным подтверждением этого факта стали новые неутешительные вести для венского двора, пришедшие из Пруссии. С пришествием во власть Бисмарка золотые дни спокойного главенствования Австрии в Германском союзе закончились раз и навсегда. Новый прусский премьер был деловым человеком, что он и доказал своими действиями.
После того как ландтаг в очередной раз отказался утверждать бюджет страны, Бисмарк распустил парламент без объявления новых сроков выборов. Берлинские демократы были очень возмущены столь бесцеремонным поведением пруссака, как они за глаза называли Бисмарка, и уже разрабатывали свои контрмеры, но все неожиданно изменилось. Из каких-то источников стало известно, что для наведения внутреннего порядка в Прусском королевстве русский царь готов оказать королю Вильгельму военную поддержку, аналогичную той, которую он оказал Австрии в 1848 году.
Говорили, что военный министр уже отдал секретный приказ пограничной страже и воинским частям, дислоцированным возле границы с Россией, о недопущении вооруженного конфликта с русскими полками в случае перехода ими границы и начале движения на Берлин.
Сразу появилось множество очевидцев, собственными глазами видевших русских гусаров из необъятных глубин России, которые случайно пересекли границу. Увидев подданных прусского короля, русские кавалеристы немедленно покидали приграничные деревни, принося свои извинения старостам или случайным пограничникам. Поговаривали также о страшных казаках и полудиких татарах и башкирах. Вблизи границы их никто не видел, но присутствие этих соединений явно угадывалось по ту сторону кордона.
Для культурного европейского жителя той поры не было ничего страшнее, чем кровожадные орды казаков, совершенно не боявшихся смерти, ради которой те только и жили. Считалось, что, ворвавшись в мирный европейский городок, казаки немедленно начнут грабить, пьянствовать и творить бесчинства над беззащитными женщинами, стариками и младенцами.
В умах добропорядочных немцев моментально всплыли рассказы из недалекого прошлого о том, что творилось в Венгрии при наведении порядка русскими батальонами. Досужие обыватели столь красочно описывали деяния казаков, что никто из мирных бюргеров не желал испытать подобного на своей шкуре. Каждый берлинец умел хорошо считать и без труда мог определить, сколько времени понадобилось бы русским войскам, чтобы достичь предместий Берлина.
Все эти новости разом свели на нет весь боевой пыл сторонников парламента. После шокирующего заявления Бисмарка о том, что в управлении государством можно обходиться без парламента, то, что он попросит военной помощи у русских для подавления восстания, казалось вполне возможным. Прошло несколько дней, и стало ясно, что новых баррикад в Берлине не будет.
Бисмарк ликовал от своей первой победы, одержанной им на посту прусского премьера. Запустив страшную сказку о русских казаках, он на деле доказал, что хорошо знает психологию рядового немецкого обывателя. Не останавливаясь на достигнутой победе, Бисмарк продолжил стремительно развивать успех и громогласно объявил о начале создания новой армии. В тот же день сенат полностью одобрил предложенную премьером программу военной реформы, и работа закипела.
Венская дипломатия с большой настороженностью встретила столь радикальные изменения внутри Прусского королевства и потребовала от Бисмарка разъяснений и уточнений относительно всевозможных слухов. Господин министр-президент любезно объяснил австрийскому послу Штилике, что венскому двору нечего опасаться из-за роспуска прусского парламента. Берлинцы с пониманием отнеслись к столь вынужденному шагу своего короля и бунтовать не собираются. Что же касается слухов о якобы военном союзе России и Пруссии, так это все досужие вымыслы и сплетни безответственных обывателей. Между двумя странами действительно заключен договор, в котором обе страны гарантируют друг другу нейтралитет в военных действиях сроком на пять лет. А все разговоры о якобы секретных протоколах, о привлечении русских частей к наведению порядка – так этого нет и в помине.
Господин Бисмарк не скрывал от господина Штилике, что подобный вопрос обсуждался в ходе переговоров со специальным посланником русского царя господином Горчаковым, но не более того, ничего не подписано.
Принимая герра Штилике, Бисмарк старался быть любезным, но чем сильнее он выказывал расположение, тем большее недоверие это вызывало у венского посла. Тот срочной депешей доложил об этом разговоре Буолю и тут же получил приказ выяснить всю правду о возможном сговоре Бисмарка и Горчакова.
Австрийский посол еще не успел обзавестись хорошей агентурой в канцелярии нового премьера, но за большие деньги сумел достать черновики тех секретных протоколов, о которых так усердно говорил весь Берлин. Их, конечно, никак нельзя было предъявить Бисмарку в качестве улики, но для господина Буоля и этого было достаточно. Кто предупрежден, тот вооружен.
С этого момента прусский премьер был вписан в черные списки венской дипломатии, которая, к своему большому сожалению, не могла разделаться с ним сейчас. Призыв Бисмарка к созданию новой армии, которая будет способна защитить родину, нашел широкий отклик в сердцах многих немцев. Его призыв был очень актуален. Угроза внешнего врага оказалась самым действенным средством для сплочения нации в одно целое, возможностью забыть на время внутренние неурядицы. В своем патриотизме подданные прусского короля мало чем уступали своим воинственным соседям по ту сторону Рейна.

Пока венский двор лихорадочно пытался строить козни французскому монарху, сам Наполеон не собирался сидеть сложа руки. Добившись согласия сардинского премьера на участие в войне с русскими и получение взамен части Пьемонта, он предпринял следующий шаг, совершенно ошеломивший как его сторонников, так и противников. Хорошо понимая причину благосклонности британцев, основатель Второй империи не собирался все время быть послушным орудием лорда Пальмерстона. Отлично помня главный девиз английской дипломатии о том, что у Британии нет постоянных друзей, а есть постоянные интересы, Наполеон решил вести выгодную для себя игру.
Поэтому, не успев проводить господина Кавура, французский император пригласил во дворец Тюильри для частной беседы саксонского посла фон Зеебаха, являвшегося зятем русского канцлера Нессельроде.
Принимая дорогого гостя в павильоне Марса, Наполеон попытался создать во время беседы самую непринужденную обстановку, демонстрируя саксонскому послу полную доверительность и откровенность.
В течение полутора часов, не спеша попивая кофе, французский император рассказывал фон Зеебаху, с какой симпатией относится к русскому императору, а также поведал о том, что считает нынешнюю войну порождением трагических случайностей. Давая оценку конфликту между Россией и Францией, Луи Наполеон заявил, что обе страны не смогли вовремя пойти на разумный компромисс. Вполне возможно, что французский император действительно так считал в глубине души, но во время беседы с саксонцем он преследовал определенные политические цели. Разливаясь сладкоголосой птицей перед зятем Нессельроде, французский монарх просто хотел приобрести запасной плацдарм на случай переговоров с русским царем.
Истинный политикан, при всех своих успехах Луи отнюдь не исключал возможности того, что фортуна может неожиданно отвернуть от него свой божественный лик и тогда действительно придется договариваться с русскими. Тогда как нельзя кстати придется факт этой непринужденной беседы среди дивной красоты императорской оранжереи.
К радости Бонапарта, в течение всего разговора саксонец слушал его самым внимательнейшим образом и, попивая императорский кофе, иногда даже подавал одобрительные реплики, выражая свое восхищение мудростью собеседника. После окончания встречи император был полностью уверен в том, что Зеебах сегодня же известит своего тестя о состоявшейся беседе.
Приглашая саксонца к себе во дворец, император также хотел поднять свои акции в глазах британцев, и это ему удалось. Уже на другой день содержание беседы стало известно британскому послу, естественно, с нужными Наполеону купюрами и звучанием. Одновременно с этим в Лондон ушла срочная депеша о результатах военного совещания, которое провел французский император, решая вопрос о дальнейших действиях французской армии в Крыму.
По мнению французских генералов, после девяти месяцев безрезультатного стояния под Севастополем остро назрел вопрос о том, что делать дальше – снимать осаду и искать более слабые места русской стороны, либо, невзирая на людские потери, брать город штурмом. Оба эти варианта имели как своих ярых сторонников, так и не менее ярых противников, непрерывно доказывавших императору свою правоту. Тех генералов и маршалов Франции, которые настаивали на продолжении осады Севастополя, активно поддерживали британцы, страшно боявшиеся внезапной перемены настроения обитателя дворца Тюильри.
Желая закрутить интригу до конца, Наполеон внимательно выслушал обе стороны. Он много спрашивал, уточнял, но так и не принял окончательного решения, объявив, что ему нужно хорошо подумать.
Для лорда Пальмерстона все эти новости были словно ушат холодной воды. Британский премьер был полностью уверен в том, что французские солдаты еще долго будут трудиться на благо Британской империи, и вдруг возникла столь опасная для интересов Лондона ситуация. Сам Пальмерстон был полон далеко идущих планов на этот год и не покладая рук работал над их реализацией. Продолжая возиться с идеей разжигания войны на севере России, британец упрямо делал ставку на проведение большой морской операции в Финском заливе. Используя полное бездействие русского флота на Балтике, он вознамерился ударить объединенными силами двух флотов по Кронштадту – главной морской цитадели врага, раз и навсегда уничтожив детище Петра Великого.
Пальмерстон свято верил в успех предстоящей операции, несмотря на некоторый скепсис со стороны британского адмирала Непира. Даже если Кронштадт и русский флот не будут уничтожены до конца, то благодаря победоносному набегу союзников обязательно возникнут предпосылки не только к восстанию против России финнов, но и к вступлению в войну Швеции. А это был весомый аргумент в нынешней войне.
Кроме этого, английский премьер самым решительным образом собирался надавить на Австрию, чтобы добиться ее согласия на пропуск через свою территорию французских войск, идущих на освобождение польских земель от русского владычества. Мощное восстание поляков, без всяких сомнений, полностью связало бы царя Николая по рукам и ногам, и тогда идея отделения от Российской империи Крыма и Малороссии приобрела бы куда более реальные черты, чем сейчас.
С идеей польского бунта Пальмерстон уже носился около десяти лет, придавая ему главное значение во всей войне, но, к его огромному сожалению, воз проблем оставался на прежнем месте. Несносные австрийцы не давали своего согласия на пропуск войск Наполеона, не находя в замыслах английского мечтателя никакой пользы для себя.
Сама мысль о том, что Наполеон может начать закулисные переговоры о мире с Николаем и тем самым оставить британцев один на один со страшным русским медведем, приводила лорда Пальмерстона в ужас. Нужно было что-то предпринять, и чем быстрее, тем лучше. В распоряжении английского премьера было довольно мало средств влияния на французского союзника, но Пальмерстон с честью сумел выйти из сложного положения и укротить строптивца.
Ради того, чтобы покрепче привязать французского императора, Лондон не погнушался разыграть настоящий политический спектакль с примесью водевиля, участие в котором приняли бы самые высокопоставленные персоны Британской империи. В апреле Наполеон был специально приглашен в Лондон с официальным визитом, где был принят при неслыханных овациях, манифестациях и прочих душевных излияниях в честь боевого союзника. Огромные толпы лондонцев приветствовали появление французского монарха бурными криками восторга. В честь высокого гостя в столице и главных городах Британии были даны салюты и фейерверки. Но, как показало время, это было только скромной прелюдией перед главным событием.
Во время торжественного приема, в присутствии многочисленной толпы, до отказа заполнившей залы Букингемского дворца, сама королева Виктория громогласно объявила указ о пожаловании дорогому союзнику высшей награды Британской империи – ордена Подвязки. Взяв в руки орден, королева низко наклонилась перед Наполеоном и собственноручно застегнула на императорской икре золотую орденскую пряжку, украшенную бриллиантами.
Это награждение потрясло императора до глубины души. Подобного знака внимания не удостаивался ни один из монархов и союзников Англии за все время существования этого высшего британского знака отличия. Так без единого выстрела Наполеон достиг того, чего никогда бы не смог получить его великий дядя.
После столь королевского подарка французскому императору следовало отдариваться, и Наполеон сделал это. В личной беседе с Пальмерстоном он заявил, что Севастополь будет непременно взят этим летом, а русский флот навсегда исчезнет из акватории Черного моря.
Пользуясь моментом, английский премьер выразил пылкую надежду на то, что союзная армия начнет наступление в Крыму и Малороссии, но получил уклончивый ответ относительно дальнейших военных планов. Луи заявил, что все в руках божественного провидения и потому не стоит торопиться.
Подобные речи очень огорчили лорда, ибо он искренне считал, что за столь высокий прием заморский гость должен был отдариться по более высокой цене. Мысленно обозвав французского императора мелким лавочником и скупердяем, Пальмерстон с радостным выражением на лице провозгласил тост за боевое содружество двух великих европейских государств против азиатских дикарей.
Видя явное нежелание Наполеона действовать в этом году за пределами Крыма, британский премьер решил утереть нос своему несговорчивому союзнику и с этой целью взял под свой личный контроль новый морской поход на Балтику. Французский монарх ничуть не был против такого поворота событий и пообещал переподчинить свои линейные корабли первому лорду адмиралтейства.
После возвращения императора в Париж участь генерала Канробера как главнокомандующего союзными войсками под Севастополем была предрешена. Для выполнения данного англичанам обещания основателю Второй империи был нужен совершенно новый человек, не испытывавший страха перед севастопольскими бастионами и готовый без колебаний выполнить любой приказ императора.
Находясь наедине со своими мыслями и тревогами, Наполеон часто с горечью был вынужден признать, что Севастополь вот уже длительное время доставляет ему очень много неприятных хлопот. Слишком много ненужных разговоров о неудачах французского оружия в этой войне идет в Париже в последние шесть месяцев, чем ослабляет боевой дух французской нации и имидж императора.
Поэтому Луи с удвоенной энергией стал тасовать колоду французского генералитета в поисках достойного кандидата на роль покорителя русской твердыни и вскоре нашел его. На этот раз выбор Наполеона пал на генерала Жан-Жака Пелисье, известного во французской армии своим рвением при выполнении приказов свыше. Этот генерал не останавливался ни перед чем ради выполнения приказа, охотно жертвуя простыми солдатами. Пелисье хорошо проявил себя во время военных действий в Алжире, умело подавляя мятежи арабского населения против французских оккупантов. Смиряя зловредных смутьянов, генерал вызывал у мятежников дикий страх, применяя против них самые жесткие меры, которые только были возможны. Жителей алжирских деревень, которые были заподозрены в оказании сопротивления французам, по приказу Пелисье безжалостно уничтожали, невзирая на возраст и пол. После того как свыше трехсот человек были загнаны в пещеры Атласа и умерщвлены с помощью дыма, генерал получил от своих же солдат презрительную кличку «Коптильщик», чем он впоследствии очень гордился. Одним словом, это была энергичная, талантливая и очень способная личность, способная на многое, если не на все.
Приказ о назначении Пелисье главнокомандующим войсками «Антанты» в Балаклаву весной 1855 года привез генерал Реньо, личный посланник императора вместе с тридцатитысячным пополнением. Благодаря этому, общая численность союзных сил в Крыму достигла цифры в сто двадцать тысяч человек. Теперь осада Севастополя начиналась с удвоенной силой.

Глава III. Испытание на прочность

За те шесть месяцев, которые прошли с момента отъезда из Севастополя графа Ардатова, в городе произошли разительные перемены. Если в ноябре Севастополь еще сохранял определенные черты мирного города, волей случая вовлеченного в боевые действия, то уже к маю он был основательно потрепан осадой.
Здесь все, включая поблекшие стены домов и кривые улочки, недвусмысленно говорило о пришедшей в Севастополь войне. Сильнее всего ее приметы были заметны в южной части города, где чугунные ядра вражеских осадных батарей валялись тут и там на грязных щербатых мостовых, и идущие на позиции солдаты пренебрежительно пихали их ногами, выказывая тем самым свое презрение к смерти.
За прошедшие полгода люди так привыкли к непрерывному грохоту осадных батарей, разрывов бомб и свисту ядер, что полностью перестали обращать на это внимание. Они стали совершенно по-иному воспринимать смерть, которая из страшного слова теперь превратилась в назойливую муху, которая постоянно следовала за ними по пятам днем и ночью. Большинство севастопольцев выработали для себя какую-то особую философию, делавшую все страдания и невзгоды, связанные с войной, настолько привычными, что страх перед смертью отодвигался куда-то глубоко внутрь души человека.
Наступившая весна не принесла адмиралу Нахимову большой радости и уверенности в скорой победе. Сменивший на посту командующего Крымской армией князя Меншикова Михаил Дмитриевич Горчаков оказался ничуть не лучше своего светлейшего предшественника. Он так же, как и Меншиков, видел в Севастополе лишь ненужную обузу для сухопутной армии, на которую бездарно тратились и без того небольшие силы Крымской армии. Поэтому он сознательно назначил на место погибшего Корнилова не адмирала Нахимова, а генерала Дмитрия Ерофеевича Остен-Сакена, человека пунктуального и исполнительного в мелочах, но мало чем проявившего себя за время войны. Отправляя генерала в Севастополь, Горчаков дал ему первейший наказ о сохранении от напрасных потерь живой силы гарнизона, которая может понадобиться в дальнейшем для изгнания врага из Крыма.
Опытный в понимании того, что не было сказано большим начальством, но явно подразумевалось, Дмитрий Ерофеевич сразу уловил скрытую мысль командующего, но едва только он прибыл в осажденную крепость, как сразу же убедился в невозможности исполнения тайного пожелания Горчакова. На этом пути непреодолимой преградой стоял адмирал Нахимов, который ни за что не допустил бы оставления Севастополя противнику.
Вместе с полковником Тотлебеном Нахимов неустанно возводил все новые и новые оборонительные укрепления вокруг Севастополя, на который союзники почти ежедневно обрушивали град пуль, ядер и бомб. Особенно свирепствовали английские осадные мортиры. Изо дня в день своим навесным обстрелом они методично разрушали русские оборонительные позиции, нанося ощутимый урон как гарнизону бастионов, так и резервам, которые были вынуждены находиться вблизи переднего края в ожидании возможной атаки врага.
Противостоять губительному обстрелу врага контрбатарейным огнем русские не могли. В севастопольском арсенале было достаточное количество орудий малого и среднего калибра, но крупнокалиберных мортир, которые могли на равных противостоять осадным батареям союзников, было очень мало. Кроме этого, русская артиллерия испытывала острую нехватку в порохе, ядрах и бомбах. Именно сейчас, словно в беспристрастном зеркале, стали видны все многочисленные огрехи России в этой войне. Если союзники имели бесперебойное снабжение провиантом и боеприпасами при помощи своих кораблей, то снабжение Севастополя было поставлено из рук вон плохо. Порох и ядра доставлялись сначала в Бахчисарай, а оттуда на арбах, запряженных медлительными волами, по непролазной грязи в сам Севастополь.
Единственным лучом светлой надежды в этой чудовищной эпопее снабжения для Нахимова был граф Ардатов, который в меру своих сил и возможности умудрялся за короткий срок проталкивать в осажденную крепость те или иные грузы. Так, узнав из письма адмирала, что зимние бури размыли морское дно перед входом в Севастопольскую бухту и разрушили подводное заграждение из затопленных кораблей, граф спешно прислал сорок подводных мин Якоби вместе со специалистом-минером. За короткий срок мины были установлены в нужном месте, и тем самым было предотвращено не только возможное проникновение вражеских кораблей в Севастопольскую бухту, но и новое затопление судов Черноморского флота. Однако даже эти деяния графа Ардатова были подобны капле в море. Для полнокровного снабжения Севастополя нужны были хорошие дороги, которых на этом направлении никогда не было.
Если союзники безраздельно господствовали на поле брани днем, то русские отводили душу частыми ночными вылазками. Наступление ночи всегда было сопряжено для союзников с возможной атакой врага в том или ином месте линии обороны. Как ни были бдительны французские и британские часовые, но они неизменно не замечали русских охотников, которые, подобно змеям, умудрялись бесшумно подползать к вражеским позициям и внезапно атаковать их. Дело доходило до того, что русские умудрялись с помощью аркана выхватывать вражеских солдат и офицеров не только из открытых окопов, но даже и из блиндажей. Было несколько случаев, когда пленные, схваченные за горло волосяной петлей аркана, погибали от удушья, пока русские охотники тащили их к своим позициям.
Частые ночные вылазки русских охотников приносили союзникам чувствительные проблемы не столько в материальном, сколько в моральном плане. Все, кто находился в передней линии окопов, испытывали сильный страх перед ночными рейдами русских. От этого страха с каждым месяцем осады росло число дезертиров, и если первое место среди солдат, покинувших свои боевые посты, занимали турки, то второе место прочно удерживали англичане.
В стане союзного командования за последние шесть месяцев произошли значительные изменения, но не в плане командного состава. По настоянию английского инженер-генерала Джона Бургоэна было изменено стратегическое направление наступления на русские позиции с целью одержания полной победы над противником. Если раньше направлением главного удара сил коалиции являлся Четвертый бастион, переименованный по приказу царя в Корниловский, то теперь им стал Малахов курган. Именно занятие этой важной высоты давало возможность союзникам вести артиллерийский огонь по гавани, Корабельной стороне и понтонным мостам на Северную сторону, а также обстреливать оборонительную линию с тыла, что заставило бы русских оставить всю южную часть города. Взятие же Третьего и Четвертого бастионов Севастополя было сопряжено с большими трудностями и потерями, и в случае успеха противники могли рассчитывать только на овладение Городской стороной.
Изменение осадной стратегии было принято в феврале под нажимом императора Наполеона, и французы принялись возводить на подступах к кургану дополнительные мортирные батареи. Их действия не остались незамеченными со стороны полковника Тотлебена, который быстро разгадал намерения врагов и в противовес им начал сооружать новые оборонительные рубежи, которые должны были препятствовать штурму Малахова кургана.
Под непрерывными атаками и обстрелами французов русскими солдатами и матросами в считанные дни были сооружены Селенгинский, Волынский и Камчатский редуты, чьи орудия надежно преграждали союзным войскам дорогу на курган. В ответ англичане и французы начали усиленно возводить новые параллели и ложементы напротив русских позиций, стремясь сократить расстояние, разделяющее противоборствующие стороны. Обстрелы и ночные атаки русских непрерывно чередовались, пока не наступило некоторое равновесие, и лишь тогда над позициями противников повисло затишье.
Пока шло обустройство новых позиций, русская сторона понесла огромную утрату. В марте при возвращении с Камчатского люнета погиб командир Малахова кургана, контр-адмирал Истомин, убитый случайным ядром. Владимир Иванович был правой рукой адмирала Нахимова во всех делах, связанных с обороной Севастополя, и вместе с полковником Тотлебеном составлял тот малый кружок командиров, благодаря которому Севастополь держался все это время. При большом стечении защитников Севастополя тело погибшего было похоронено в храме святого Владимира, где уже нашли свой последний приют адмиралы Лазарев и Корнилов. Нахимов со слезами на глазах простился с другом, которому уступил место в соборе, ранее оставленное для себя. Горе Павла Степановича было столь сильным, что указ императора Николая о произведении в полные адмиралы был встречен им с абсолютным равнодушием. Нахимов уже окончательно похоронил себя и ждал только своей неизбежной смерти на севастопольских бастионах.
Затишье между противниками продлилось недолго, и в начале апреля союзники подвергли Севастополь массивной бомбардировке из всех осадных орудий. Это была вторая с октября прошлого года попытка принудить русских к отступлению с занимаемых позиций при помощи артобстрела. В течение десяти дней противник вел непрерывный обстрел севастопольских укреплений, поочередно громя то Третий, то Четвертый бастион, то перенося огонь осадных мортир на Камчатский люнет и Малахов курган.
В первый день русские наблюдатели заметили активность вражеского флота, который поднимал паруса и разводил пары, однако, помня результат прежнего противостояния с русскими береговыми батареями, французские и британские адмиралы не рискнули попытать счастья еще раз. Все вражеские корабли так и остались в Камышовой бухте, ограничившись лишь подвозом бое припасов и безрезультатным обстрелом русских позиций, оказавшихся в зоне их пушек.
Благодаря самоотверженному труду и старанию защитников Севастополя все разрушения, производимые огнем осадных батарей, успешно ликвидировались в ночное время суток. Разбитые врагом пушки заменялись новыми орудиями, восстанавливались брустверы и амбразуры, пополнялись поредевшие ряды гарнизонов бастионов. И вновь, как в октябре, русские отвечали своим огнем на огонь вражеских батарей, заставляя их замолчать хоть на время.
Выпустив огромное количество бомб и ядер, союзники были готовы полностью отказаться от своих намерений одержать верх при помощи одной бомбардировки, ввиду ее полной неэффективности. Генерал Пелисье был в ярости, наблюдая в подзорную трубу за русскими позициями и не находя их видимого разрушения. На военном совете, собранном после окончания очередной бомбардировки, новый главнокомандующий в форме, приличествующей скорее капралу, чем генералу французской армии, обрушился с гневными упреками на генерала Нивье, автора этого плана.
– Следует напомнить вам, генерал, во сколько тысяч золотых франков обошлась казне ваша идея усмирить русских огнем наших батарей! Император Наполеон Первый потратил меньше денег на свои победы при Ваграме и Аустерлице, чем мы за эти десять дней обстрела Севастополя.
Сидевшие напротив Пелисье генералы хмуро опустили головы. В глубине души они не были согласны с мнением своего командира, но, к своему огромному сожалению, ничего не могли противопоставить словам Пелисье. Русские бастионы действительно остались несломленными, несмотря на все старания английских и французских пушкарей.
– Исполняя волю нашего любимого императора, я намерен разбавить делом наше расточительное сидение под стенами проклятого Севастополя и потому в скором времени отдам приказ о штурме русских укреплений на подступах к Малахову кургану.
– Штурмовать Зеленый холм? Да можно ли об этом думать? – воскликнул Канробер. – Ведь это будет целое сражение!
– Прекрасно, – холодно бросил Пелисье. – Пусть будет сражение, но этот холм мне нужен.
Сидевшие перед ним генералы с удивлением переглянулись между собой, но никто не посмел возражать командующему. Приказ был получен, и его следовало исполнять.
Вот в такое неспокойное время приехал в Бахчисарай граф Ардатов, до этого усиленно фланировавший между Москвой, Нижним Новгородом и Ростовом, пытаясь реализовать свои планы, о которых в полном объеме мало кто знал за исключением самого Ардатова и императора Николая. Подобная секретность была обусловлена не столько умелыми действиями вражеских шпионов, сколько безудержной болтовней придворных и тех, кто по своей службе был обязан следить за сохранностью государственных тайн.
Появление Ардатова в Бахчисарае было сразу отмечено громким инцидентом, который получил огромный отклик среди простых солдат и офицеров. Одетый в мундир пехотного капитана, граф прибыл на простой почтовой бричке вместе с двумя адъютантами. Войдя в дом, где располагалась интендантская служба Крымской армии, он скромно спросил, где ему можно найти господина Свечкина, обеспечивающего снабжением Владимирский полк.
– Я вас слушаю, – холодно сказал раскормленный интендант, не распознав в Ардатове высокого начальника, что было совершенно нетрудно. За двое суток тряски на почтовом тарантасе граф полностью утратил столичный лоск и мало чем отличался от простого армейского офицера.
– Могу ли я получить деньги для полка по требованиям? – почтительно спросил Ардатов, вынимая из кармана кителя бумаги.
– Получить-то вы можете, но все будет зависеть от вас самих, – глубокомысленно ответил чиновник, мельком оценив внешний вид графа.
– Мне бы сегодня деньги получить, – смиренным голосом попросил интенданта Михаил Павлович. – Люди сильно на позициях голодают.
Чиновник сочувственно покивал головой, а затем ласково произнес:
– Ну, так и быть, господин капитан, помогу вам получить деньги для вашего героического полка, но вот только какой вы процент положите за это дело?
Услышав эти слова, Ардатов изобразил на лице полное непонимание:
– Какие проценты? С чего? Объяснитесь, пожалуйста!
– Я говорю, сколько вы мне заплатите за выдачу ваших денег? – наставительно произнес интендант. – Обычно мне платят восемь процентов, но, учитывая вашу геройскую часть, могу взять и поменьше. Так и быть, согласен на шесть процентов.
– Да как вам не стыдно солдат обирать, господин Свечкин! – воскликнул Ардатов – Они там жизни свои кладут ради родины и царя-батюшки, а вы их содержание воруете!
Ардатов оглянулся за сочувствием и поддержкой к находившимся в комнате офицерам, но те только стыдливо отвели в сторону глаза.
– Дожили вы до седых волос, господин капитан, а ума так и не нажили, – язвительно бросил чиновник, нисколько не стыдясь брошенного ему упрека. – Что же я буду за дурак, если буду деньги за так давать? Нужны деньги – заплати и бери. И нечего на меня так смотреть. Я и так вам божеский процент назначаю, у других не шесть процентов, а все двадцать отдадите.
– А вот об этом можно и поподробнее, – ласково произнес Ардатов и заговорщицки подмигнул чиновнику.
– Вы, господин хороший, дело говорите, а если шутить намерены, то в другой раз приходите, дела у меня, – раздраженно бросил сбитый с толку чиновник.
– Не будет у вас больше дел, господин Свечкин, – сочувственно пообещал Ардатов и громким голосом обратился к находившимся в комнате офицерам: – Господа офицеры! Будете свидетелями о том, что мне говорил господин интендант!
Подобные сцены, видимо, были не в новинку для Свечкина за долгие годы его службы, и потому вместо испуга на его лице появилась самодовольная улыбка. С чувством полного превосходства он произнес:
– А ты еще громче покричи, может, тогда толк и будет!
– Ну что же, можно и погромче, – моментально согласился Ардатов и звонко прокричал: – Косоротов, Рыжкин, ко мне!
В эту же минуту входная дверь с грохотом отворилась, и в помещение вломились два высоких крепких молодца, которые были пригодны только для одного дела – хватать и тащить.
– Здесь мы, ваше сиятельство! – громогласно доложил Косоротов и, бросив на ошалевшего интенданта Свечкина хищный взгляд, коротко и буднично спросил: – В железо?
– В железо, голубчик, в железо! – подтвердил граф, и два адъютанта для специальных поручений молниеносно выдрали интенданта из уютного кресла и, прислонив к стенке, стали сноровисто обдирать мундир господина Свечкина, которому все происходящее показалось каким-то кошмарным сном. Не в силах сопротивляться железным рукам ардатовских молодцев, он только тонко визжал, и на его визг моментально сбежался служилый народ, отчего в просторном помещении сразу стало тесно.
– Произвол! Беззаконие! Рукоприкладство! Пристава скорее! – гневно выкрикивали собратья пострадавшего интенданта, явно сбитые с толку капитанским мундиром Ардатова.
– Молчать! – гаркнул Михаил Павлович, и крапивное племя моментально притихло, нутром признав по голосу очень высокое начальство. – Я, граф Ардатов, личный посланник императора Николая Павловича, в присутствии свидетелей уличил господина Свечкина в казнокрадстве и взяточничестве. Согласно полученному от государя именному предписанию на проведение ускоренного суда в условиях военного времени признаю господина Свечкина виновным в обозначенном преступлении и приговариваю его к девяти годам каторги в Сибири. А также к лишению всех чинов и наград, с последующим понижением в правах на получение государственного пособия, – говорил Ардатов, властно чеканя слова, которые приводили господ интендантов в ужас. – Косоротов, возьми показания у господ офицеров, оформи бумаги и отошли в Петербург с фельдъегерем. Господ интендантов, желающих проверить мои властные полномочия, прошу подойти ко мне.
Тут Ардатов расстегнул мундир и энергичным движением руки вытащил из внутреннего кармана именной указ. Едва только казенная бумага была извлечена на свет божий, как набежавшая толпа вмиг исчезла. Перед графом остались только офицеры, призванные им в свидетели, господин Свечкин и еще один человек в походном плаще, которого Ардатов повстречал на пути в Бахчисарай и, узнав о бедственном положении Владимирского полка по части снабжения, немедленно взялся помочь. А так как капитан Турчин был одной комплекции с графом, Ардатов моментально надел его мундир и, взяв бумаги, отправился добывать деньги.
Однако одним арестом господина Свечкина дело не закончилось. Ардатов громогласно объявил о том, что он остановился на постоялом дворе, и попросил офицеров обращаться к нему за помощью при затруднениях в получении казенных денег на пропитание. Стоит ли говорить, что в этот день господа интенданты были самыми честными и обходительными людьми!
Но и этим коварство графа в отношении интендантов не ограничилось. Бедолагу Свечкина Ардатов отправил на ночь не в местную тюрьму, а на гауптвахту пехотного полка, где с тем случилось несчастье. Узнав, что у них под замком сидит казнокрад, долгое время пивший солдатскую кровь, нижние чины самовольно устроили ему темную, да так перестарались, что забили арестованного до смерти.
С ужасом офицеры полка и сами виновники инцидента утром следующего дня ждали прибытия графа за своим арестантом. Среди нижних чинов уже был избран человек, который был готов принять ради мира наказание за смерть арестанта, но Ардатов вновь всех ошеломил. Внимательно осмотрев основательно избитое тело интенданта, он вызвал врача и приказал немедленно выписать свидетельство о смерти для скорейшего погребения. Когда же испуганный эскулап спросил, что указывать в причине смерти, Ардатов удивился:
– Как что, милейший? Ясно же видно, что арестант сильно переживал за свой омерзительный проступок перед государем и скончался от апоплексического удара. – И добавил, еще раз глянув на разбитое лицо казнокрада: – Ох и сильный был удар, однако!
Этот случай моментально облетел не только Бахчисарай, но и всю Крымскую армию. Как это часто бывает в жизни, арест Свечкина оброс такими фантастическими подробностями, что для господ интендантов не стало врага злее и страшнее, чем граф Ардатов. Тут же Михаилу Павловичу припомнили его прошлогодние «зверства» над севастопольскими интендантами, и чиновникам совсем поплохело. Отныне граф стал мерещиться им в каждом незнакомом им визитере.
Однако став зверем и аспидом для интендантов, для простых офицеров и солдат Ардатов был чуть ли не своим человеком. Эту репутацию укрепили две его поездки по стоящим у Бахчисарая полкам. Ардатов специально приезжал в них к обеду и, к ужасу начальства, просил подать ему пищу из солдатского котла, которую стоически пробовал на глазах у всех. О последующих выводах не стоит говорить: они были печальны как для начальства, так и для артельщиков.
Подобные действия императорского посланца вызвали сильное недовольство командующего Крымской армией Михаила Дмитриевича Горчакова. Во всех действиях Ардатова старый генерал-адъютант видел скрытый подкоп под себя. Вскоре, во время представления графа Ардатова Горчакову как личного посланника царя, князь попытался поддеть его.
– Что, Михаил Павлович, воробушка съел? Так их много летает, всех не переловить, – язвительно сказал Горчаков, намекая на историю с интендантом Свечкиным и то, что Ардатов, по мнению генерала, занимался делом, явно недостойным его чина и положения.
– Так для одержания скорой победы над супостатом нужны здоровые и сильные солдаты, господин генерал. А то, чего доброго, в нужный момент они ружье держать не смогут от недоедания, – парировал Ардатов. – Посмотрел я недавно, как лечат раненых в наших госпиталях, и диву дался. До чего же живуч и вынослив наш солдат! Бинтов нет, лекарств нет, кормят черт знает чем, а он еще на поправку идет. Чудеса, да и только!
Услышав о нарушениях в госпиталях, Горчаков сразу насупился и присмирел. Ему было неудобно, что приехавший Ардатов сразу занялся инспекцией госпиталей, тогда как сам князь до сих пор не удосужился посетить хоть один лазарет.
– Руки не доходят, ваше сиятельство, разобраться с госпиталями. Слышал, что непорядки там творятся, но вот все недосуг было. Все воруют, проклятые, а честных интендантов сыскать невозможно, – стал оправдываться командующий, поскольку царский посланник ходил возле очень скользкой темы – злоупотребления служебным положением. К этому виду проступка государь был очень строг и мог покарать кого угодно, невзирая на чины и звания, если вина человека была доказана.
Видя примирительный настрой командующего, Ардатов не стал дальше развивать эту тему разговора, и конфликт, казалось, был исчерпан. Однако вскоре мнения двух Михаилов вновь столкнулись, и повод для этого был куда более серьезный – решалась судьба Севастополя.
Исполняя приказ Пелисье о штурме русских позиций, в последних числах мая союзная артиллерия стала яростно обстреливать Камчатский люнет вместе с двумя другими русскими редутами, и здесь наглядно сказалось ее преимущество в мортирах. Находясь в надежном укрытии, орудия методично разрушали передние фасы русских укреплений, выводя из строя пушки и заваливая амбразуры. Русские батареи мало что могли противопоставить огневой мощи противника. Если в противостоянии с открытыми батареями они еще могли сбить или разрушить орудия, то против осадных мортир они были бессильны.
О приготовлениях неприятеля к штурму Камчатского люнета русским сначала донесли дезертиры, а затем это же подтвердили и наблюдатели, заметившие большое скопление солдат в траншеях французов. Об этом было немедленно доложено генералу Жабокритскому, командовавшему обороной этого участка вместо погибшего Истомина, но, к всеобщему удивлению, тот не стал усиливать гарнизон редутов. В течение всего дня Жабокритский только лихорадочно слал рапорты Остен-Сакену, который также никак не реагировал на возникшую угрозу. Оба генерала полностью разделяли мнение Горчакова о необходимости сдачи Севастополя ради сохранения армии.
На следующий день, в самый разгар артиллерийской канонады, Жабокритский внезапно сказался больным и, сев на лошадь, стремительно уехал на Северную сторону, оставив вверенный ему участок обороны без командования.
Когда это стало известно Нахимову, то он в категорической форме потребовал от Остен-Сакена замены Жабокритского Хрулевым и срочной посылки подкрепления на люнет и редуты. После этого, не желая мириться с предательским равнодушием начальства, Нахимов сам отправился на Камчатский люнет с тайной надеждой принять смерть на поле боя, чтобы избежать позора оставления родного города.
Общий штурм русских позиций начался в шесть часов пополудни, по сигналу ракеты. Французские штурмовые колонны сразу устремились в атаку на русские позиции и, пользуясь своей численностью четыре батальона против одного, смогли быстро сломить сопротивление защитников Волынского и Селингинского редутов.
Развивая возникший успех, они попытались продвинуться в глубь русских позиций, но были остановлены русскими резервами, которые привел принявший командование Хрулев. При отражении неприятеля русские смогли захватить две гаубицы, которые французы неосмотрительно выдвинули вперед для поддержания своей атаки.
Камчатский люнет атаковали сразу три колонны французских стрелков, которые, несмотря на ураганную картечь, стремительно бежали вперед. Не обращая внимания на убитых и раненых, французские зуавы, составляющие ударную силу центральной колонны полковника Брансиона, приблизились к люнету и, перескочив через ров, стали врываться внутрь сквозь амбразуры.
Завязалась отчаянная рукопашная борьба между защитниками люнета и алжирскими стрелками. В центре борьбы находился адмирал Нахимов, которого полтавцы и моряки окружили стальным кольцом штыков и неоднократно бросались врукопашную, спасая своего горячо любимого начальника от зуавов. Неизвестно, как долго триста пятьдесят русских солдат могли бы противостоять почти двум тысячам французов, но в этот момент английские мортиры открыли ураганный огонь, который нанес больший урон рядам зуавов, чем защитникам укрепления.
Английские бомбы пощадили Нахимова, хотя один из осколков больно ударил его в спину, и адмирал упал. Моряки тотчас же подхватили его под руки и, не обращая внимания на протесты, унесли с люнета, прикрывая своими телами.
Заметив отступление русских в сторону Четвертого бастиона, французы сначала захватили оставленный люнет, а затем бросились преследовать их, намереваясь с ходу захватить и Корниловский бастион. Под картечным и ружейным огнем зуавы все же смогли достичь неглубокого рва бастиона, но были остановлены огнем с Малахова кургана и других близлежащих батарей. От русской картечи погибли командиры штурмующих колонн полковники Леблан и Брансион. Лишившись своих командиров, зуавы сразу залегли, хотя с десяток смельчаков все же взобрались на вал бастиона, но тут же были подняты на штыки и сброшены в ров.
Гарнизон бастиона открыл ураганный огонь по залегшим солдатам противника, а подошедшие батальоны Черниговского полка своей контратакой не только отогнали французов от бастиона, но даже смогли выбить их из Камчатского люнета, захватив при этом в плен до трехсот человек.
Убедившись, что люнет в наших руках, генерал Хрулев с частью солдат устремился к Килен-балке, где у наступавших вместе с французами англичан наметился определенный успех. Полковник Шарлей во главе отряда из четырехсот человек сумел приблизиться к линии бастионов и под прикрытием штуцерных стрелков попытался ворваться на русские позиции. Появление черниговцев во главе с Хрулевым, атаковавших неприятельские цепи фланговым ударом, исправило положение, и противника отбросили на исходные позиции.
В это время по личному приказу генерала Пелисье, желавшего обязательно одержать победу, силами двух бригад корпуса генерала Боске, стоявших в резерве, была организована новая атака на Камчатский люнет. Перед этим англичане в течение получаса обстреливали люнет из своих мортир, не давая русским исправить полученные ранее разрушения и расклепать забитые врагом пушки.
С громким криком «вива ля Франс!» алжирские стрелки ворвались на бруствер Камчатского люнета, устилая своими телами ров и близлежащие подступы к нему. Несмотря на численное превосходство врага, защитники люнета смело приняли неравный бой и отошли только после гибели своих командиров капитана Шестакова и майора Беляева. Наученные горьким опытом французы не стали преследовать отступавших, ограничившись только частым ружейным огнем.
Весть об атаке врага наших передних позиций застала Ардатова на подъезде к Севастополю. Услышав о падении Камчатского люнета, атаке Корниловского бастиона и контузии Нахимова, граф пустил в галоп своего коня и еще засветло прибыл на Южную сторону.
Доклад Тотлебена и Нахимова о положении дел произвел на Михаила Павловича удручающее впечатление. Узнав о поведении Жабокритского, чья трусость во многом способствовала успеху врага, Ардатов немедленно потребовал генерала к себе и, не стесняясь присутствия посторонних, высказал генералу все, что он о нем думал. В этот момент на Жабокритского было жалко смотреть. Если бы Нахимов или Тотлебен поддержали бы Михаила Павловича хоть одной репликой осуждения, то граф тут же обвинил бы генерала в предательстве со всеми вытекающими последствиями. Но оба севастопольских патриота молчали, проявляя сочувствие к человеку, который своими действиями его совершенно не заслужил.
– Думаю, что вопрос о вашем дальнейшем пребывании в действующей армии, господин Жабокритский, будет решен в самое ближайшее время, – молвил Ардатов, закончив свой разнос.
Но за Жабокритского неожиданно вступился Остен-Сакен, говоря, что, возможно, не стоит торопиться с выводами о не совсем удачном командовании.
Именно в этот день Ардатов впервые воспользовался своим рангом личного посланника императора, поскольку генерал Остен-Сакен был равен Ардатову по чину и являлся начальником севастопольского гарнизона. Едва только Дмитрий Ерофеевич открыл рот, граф, невзирая на чины, напрямую спросил, собирается ли тот оборонять Севастополь или намерен сдать город врагу, преступно сокращая гарнизоны передовых укреплений.
В обычных условиях подобное обращение к равному по званию человеку было немыслимым, но Дмитрий Ерофеевич хорошо помнил, кто перед ним стоит, и потому даже не попытался одернуть Ардатова. От столь щекотливого вопроса, заданного в лоб, да еще в присутствии двух главных инициаторов обороны города, Нахимова и Тотлебена, генерал сразу скис и залепетал такую ахинею, что Нахимов, гневно сверкнув глазами, демонстративно покинул комнату. Вслед за ним на свежий воздух вышел и сам Ардатов, затем Тотлебен, Хрулев и князь Васильчиков, и наедине с Жабокритским остался лишь Остен-Сакен.
– Что будем делать, Павел Степанович? Попытаемся отбить у врага наши позиции или оставим их врагу? – напрямую спросил Ардатов, едва догнав адмирала на улице, и сразу получил не менее прямой ответ:
– При сложившихся обстоятельствах не вижу никакого смысла в наступлении, ваше превосходительство. Пытаясь отбить люнет, мы будем двигаться в гору под непрерывным огнем противника, что принесет нам огромные потери при весьма сомнительном результате. Как ни прискорбно это говорить, но я категорически против атаки на Камчатский люнет, – с горечью ответил Нахимов.
– Я тоже категорически против атаки на люнет, ваше превосходительство, – вслед за адмиралом высказал свое мнение генерал Хрулев, которого было очень трудно заподозрить в трусости.
Его немедленно поддержали Тотлебен и Васильчиков. Все они в один голос заявляли, что попытки отбития позиций приведут к непозволительному ослаблению севастопольского гарнизона перед явно намечающимся общим штурмом города.
– Одержав победу сегодня, Пелисье, разумеется, не пожелает остановиться на достигнутом успехе и непременно попытается взять Севастополь в самое ближайшее время. Тут и к гадалке ходить не надо, все ясно, – сказал Нахимов, и все присутствующие генералы полностью согласились с его выводом.
Ардатов тоже был согласен с этим мнением, но пример с Жабокритским его очень сильно взволновал. Если ранее он был полностью спокоен за судьбу Севастополя, пока в нем находился Нахимов, то теперь его прежние убеждения пошатнулись. Поэтому на другой день граф спешно отъехал в Бахчисарай, намереваясь поговорить с Горчаковым о назначении Нахимова главой обороны города. Однако, как ни был быстр конь, доставивший его в ставку командующего Крымской армией, Горчаков уже оказался прекрасно осведомлен о случившемся инциденте. Поэтому он встретил запыленного графа во всеоружии начальственного гнева.
– Не по чину командуешь, Михаил Павлович! – с места в карьер начал Горчаков. – Хоть ты и царский посланник, но бесчестить боевого генерала в присутствии других и угрожать ему отставкой – это уже слишком! Знай свой шесток!
Ардатов был тертый калач в подковерных интригах и потому молчал только первую минуту, а затем, воспользовавшись тем, что собеседник взял паузу, чтобы вдохнуть в грудь воздух, сам перешел в контратаку.
– Так что же, за самовольное оставление своего поста, сказавшись больным, ему Георгия на грудь вешать?! Видел я этого больного! Здоров как бык! И только благодаря его мнимой болезни в самый важный момент на переднем крае не было командира и французы чуть было не ворвались в город. Что это? Глупость, трусость или, еще того хуже, измена?
– Да что ты несешь, граф? Белены объелся? Какая еще такая измена? – взвизгнул Горчаков, но Ардатов не дал ему возможности продолжить.
Он рывком приблизился к генералу и, гневно глядя ему в глаза, с придыханием произнес:
– А это уж государь пусть сам решит, Михаил Дмитрич, как оценивать деяния генерала Жабокритского. Донесение свое, вкупе с рапортами адмирала Нахимова, генерала Хрулева и полковника Тотлебена, я уже отослал вместе с фельдъегерем в столицу. Подождем и узнаем, кто из нас прав.
– Фельдъегеря в столицу? Да ты в своем ли уме, Ардатов? Его только я могу в столицу послать! Я, и никто другой! Да за нарушение устава и артикля я тебя под арест могу упечь! – продолжал гнуть свое Горчаков.
Но Ардатов опередил новую гневную тираду князя.
– Да не серчай ты так, Михаил Дмитриевич! По уставу ты полностью прав, это я полностью признаю. Да вот только право на посыл фельдъегеря мне сам государь дал, ибо я направлен сюда, чтобы надзирать за всем происходящим и сразу докладывать, если что не так случится. Вот я ему и доложил, работа у меня такая.
От возмущения грудь старого генерала быстро заходила взад-вперед, но, боясь сболтнуть лишнего царскому фискалу, он только бросил на него гневный взгляд. Граф точно угадал мысли генерала и миролюбиво произнес:
– Успокойся, Михаил Дмитриевич. Не доносы я на тебя строчить приехал, а исправлять огрехи, которые могут сыграть на руку врагу.
– Это какие такие огрехи? Назови! – запальчивым петухом взвился генерал.
– Да назначение на ответственные должности безответственных людей. Вместо Нахимова Остен-Сакена назначил, вместо Хрулева – Жабокритского. Вот и результат – потеря передней линии обороны. А почему? Потому что численность гарнизона редутов и люнета была сокращена до одного батальона, а резервы находились далеко и в любом случае не успевали прийти на помощь. Это, конечно, не измена, а простая дурь, но из-за нее мы чуть было Севастополь не потеряли.
При упоминании о Севастополе лицо генерала скривилось, но Ардатов сделал вид, что не заметил этого.
– На носу новый штурм города, по всем признакам французы хотят взять Севастополь к очередной дате сражения при Ватерлоо, есть у Луи Наполеона такая страстишка. Поэтому, я думаю, для пользы дела надо быструю рокировку произвести и поменять местами Нахимова и Ерофеича.
– То мне решать, кого куда ставить и назначать! – взвился Горчаков, но теперь уже не на столь высоких тонах.
– Конечно, тебе, Михаил Дмитриевич. Только тебе, но и спрос с одного тебя будет, если Севастополь падет. Мое дело маленькое, я только предупредил, а уж решать тебе, – многозначительным тоном произнес Ардатов, и генерал сразу осел.
Судьба светлейшего князя Меншикова, отправленного государем в отставку из-за неудач под Севастополем, ярким примером замаячила перед глазами Горчакова.
Увидев, что его стрела попала точно в цель и собеседник смущен и растерян, граф немедленно поспешил прийти на помощь с готовым решением.
– Ты, Михаил Дмитриевич, утверди предложенные мною назначения, и я с ними в Севастополь тотчас уеду. Если отстоим город, я перед государем за тебя похвальное слово замолвлю. Это я тебе как перед Богом обещаю. А возьмет враг город, так ты на меня мертвого все спишешь, поскольку живым из Севастополя я не уйду.
Услышав столь необычное предложение из уст царского посланника, Горчаков вначале с опаской глядел на графа из-под стекол очков, а затем спросил с недоверием:
– Слово?
– Слово, Михаил Дмитриевич. Ведь ты знаешь, что я своего брата, боевого генерала, никогда не подставлял.
Горчаков еще некоторое время обдумывал предложение Ардатова, стараясь то ли найти скрытый подвох, то ли придумать что-то свое, но, так ничего не придумав, махнул рукой и произнес.
– Ну, коли так, тогда я согласен, Михаил Павлович, но только если что, ты уж не взыщи.
– Договорились! – сказал граф. – Сейчас секретаря кликнем, напишем приказ, и я поеду.
– Что же, даже не отобедаешь? – удивился Горчаков, но Ардатов был неумолим.
Сейчас же на его зов явился секретарь, через двадцать минут приказ о замене Остен-Сакена на Нахимова был подписан, и граф тут же покинул Бахчисарай.
То, что Пелисье будет штурмовать Севастополь именно в день битвы при Ватерлоо, Ардатов угадал точно. Именно в этот день французский главнокомандующий решил взять Севастополь и тем самым доставить своему императору огромную радость.
На общем собрании сил коалиции было решено, что французы будут наносить главный удар по Первому и Второму бастиону, Малаховому кургану, а англичане нанесут вспомогательный удар по Третьему бастиону. Правую штурмовую колонну возглавил генерал Майран, командование центральной колонной Пелисье доверил Брюне, левой же командовал генерал Отмар. У англичан штурмовыми батальонами командовал Гербильон, а общее командование вел генерал Сент-Анжели.
Все французские генералы высказали сомнение в успехе назначенного Пелисье штурма, что вызвало у него приступ дикого гнева. Позабыв обо всем, он гневно кричал подчиненным, что во что бы ни стало сломит их сопротивление воле великого Бонапарта.
– Вы слепы, Брюне, в своем страхе перед русскими! Неужели вы не видите, что их пыл к сопротивлению ослаб, как истощился запас боеприпасов и в особенности пороха? Сейчас, после падения укреплений передней линии обороны, они уже не столь тверды в своем намерении отстоять город. Новых подкреплений гарнизон Севастополя не получил и, значит, не сможет достойно сопротивляться нашему натиску. Длительной бомбардировкой русских позиций мы принудим их к молчанию и без особого труда возьмем этот проклятый город.
Подобное упрямство Пелисье объяснялось требованием Парижа прекратить попытки штурма города, которые приносят союзной армии одни лишь потери. Планировалось двинуться на Крымскую армию Горчакова и, используя свое численное превосходство, разбить ее, занять Симферополь и полностью отрезать Севастополь с суши и моря. «Африканский генерал» был категорически не согласен с подобным приказом императора и потому так торопил своих подчиненных, твердо веря в то, что победителей не судят.
При обсуждении плана наступления досталось даже британскому лорду Реглану, предлагавшему атаковать одновременно во многих местах и тем самым не дать русским возможность маневрировать своими скудными резервами. Однако Пелисье быстро оборвал фельдмаршала.
– Нам нужен только один крепкий удар, который разом взломает русскую оборону и позволит овладеть Малаховым курганом, – грозно изрек генерал, яростно сверкнув глазами.
Единственным, кто попытался возразить «африканцу», был герой Альмы и Инкермана генерал Боске, резонно указывающий на большое удаление позиций коалиции от русских позиций, что давало севастопольцам фору во времени для отбития штурма. Однако Пелисье не пожелал его услышать. Он был настроен только на победу.
Опасаясь того, что Боске по телеграфу может обратиться напрямую к императору с просьбой об отмене штурма, и в ответ Наполеон пришлет категорический приказ идти на Симферополь, Пелисье поставил Боске во главе резерва, который должен был прикрывать тылы союзников на случай внезапного удара русских. Так закончилось это историческое совещание у упрямого генерала.
За день до наступления очередной годовщины Ватерлоо французские и английские орудия в течение дня вели непрерывную бомбардировку Севастополя, направляя свой огонь на Корабельную сторону, Четвертый бастион, батареи Северной стороны и рейд. Их огонь был столь результативным, что к полудню на Малаховом кургане, Первом и Втором бастионах и ближайших батареях половина амбразур была завалена, и многие орудия и их прислуга выбыли из строя.
Вслед за этим неприятель перенес огонь на Городскую сторону. Вместе с осадными батареями в этой бомбардировке приняли участия пароходы неприятеля, но без особого результата. Стрельба продолжалась до самого вечера.
Из-за острой нехватки пороха нашим артиллеристам было приказано отвечать одним залпом на три вражеских, что, впрочем, не помешало в самом начале дуэли уничтожить два пороховых склада врага. Однако к трем часам дня все русские батареи по приказу Нахимова замолчали, что было немедленно расценено Пелисье как слабость защитников.
Наблюдая с самого утра за ужасной канонадой осадных батарей, генерал с каждым часом становился все более уверенным в скором успехе штурма.
– Смотрите, – азартно кричал он своим оппонентам, указывая в сторону притихшего Севастополя, – почти все русские верки или разрушены полностью или серьезно повреждены огнем наших орудий! Все их пушки приведены к молчанию, а короткая летняя ночь не позволит им полностью восстановить свои поврежденные укрепления. То же, что уцелело сегодня и что они успеют исправить ночью, будет полностью уничтожено завтра утром после двухчасовой бомбардировки!
К вечеру уверенность Пелисье настолько возросла, что он решил не проводить утреннюю бомбардировку, а атаковать русские позиции на рассвете. Лорд Реглан полностью поддержал его мнение. В подзорную трубу были отлично видны многочисленные разрушения русских батарей, а их молчание было явным доказательством слабости противника.
– Я полностью уверен, что русские выдохлись, и нисколько не удивлюсь, если завтра утром они выкинут белый флаг при виде наших колонн, идущих на штурм крепости. Это было бы единственное разумное решение, – сказал британский фельдмаршал, и его слова моментально разнеслись по всему английскому лагерю.
С этого момента все только и говорили, что взятие Большого редана – так англичане называли Третий бастион – всего лишь вопрос времени. «После этого падет Севастополь, мы двинемся на Бахчисарай, где разобьем Горчакова, и тогда весь Крым будет наш. Мы твердой ногой станем на юге России, турки захватят Тифлис с Грузией, и русская военная мощь будет окончательно сокрушена». Так думали гордые британцы и в душе молили только об одном, чтобы лорд Пальмерстон раньше времени не заключил мир с уже наполовину разбитым русским царем.
Все европейцы были уверены в своей скорой победе. Бравые лондонские и парижские репортеры уже набрасывали черновики своих победных статей. Среди армейских офицеров заключались пари, кто первый ворвется в Севастополь и предотвратит поджог города русскими, как это было сделано в Москве в 1812 году.
Такое же настроение было и у вождей коалиции. Как же они удивились бы, если бы узнали, какие мысли высказывались в штабе обороны крепости! Адмирал Нахимов был полностью уверен, что Севастополь будет удержан даже теми немногочисленными силами, которыми он располагал. Павел Степанович буквально лучился энергией и уверенностью и того же требовал от своих подчиненных.
– Я прикажу каждого, кто будет находиться в унынии, нещадно пороть шомполами, а того, кто только заикнется об отступлении, немедленно расстреляю как изменника! – говорил Нахимов, и его слова лучше всяких иных средств вселяли в защитников города уверенность в завтрашнем дне.
Вражеская канонада грохотала до двух часов ночи, а уже в три часа утра адмиралу донесли, что наблюдателями со Второго бастиона замечено в передовых траншеях врага большое скопление солдат. Едва это стало известно, как Нахимов направился на Малахов курган, откуда собрался лично руководить всей обороной, несмотря на все уговоры Ардатова.
– Если я начальник гарнизона, то мне лучше знать, где находиться, Михаил Павлович, – резонно возразил он графу, и тот не посмел ему перечить.
Сам Ардатов направился на Третий бастион. Он оставил в штабе обороны генерала Хрулева, на которого было возложено командование резервами обороны. Эти запасы должны были быть использованы в самом крайнем случае и без права на ошибку. Оставляя на резервах Хрулева, Ардатов сознательно вверил их в руки молодого генерала, который горел желанием реабилитироваться за оставление Камчатского люнета.
Всю ночь на Малаховом кургане саперы под руководством Тотлебена спешно исправляли повреждения и возводили новые барбеты для картечных орудий, правильно угадав направление вражеской атаки. По замыслу Пелисье, французы должны были атаковать с рассветом по сигналу осветительной ракеты, однако генерал Майран повел свою колонну в атаку на четверть часа раньше назначенного срока. Причиной этого послужило преждевременное обнаружение русскими дозорами выдвижения передовых соединений правой штурмовой колонны французов.
Генерал Майран оказался перед трудной дилеммой: атаковать сейчас или дождаться назначенного командующим срока. Опасение, что поднявшие тревогу русские успеют приготовиться и встретят французов во всеоружии, заставило Майрана выбрать первый вариант. Решив использовать остатки предрассветной тьмы, вопреки приказу Пелисье, генерал двинул свои войска на позиции Первого и Второго бастионов.
За считанные мгновения пространство в шестьсот шагов, отделяющее русские бастионы от французских траншей, стало стремительно заполняться огромной темной массой людей, гортанно кричащих: «Вив император!» Офицеры с обнаженными саблями и солдаты со стальными штыками подобно океанской волне устремились на русские укрепления, и казалось, не было в мире силы, способной остановить их порыв. Однако такая сила нашлась. Французы еще не успели пробежать первую сотню шагов, как по ним дружно ударили картечью пушки, которые, по мнению Пелисье, должны были молчать. Вслед за ними загрохотали пушки парохода «Владимир» под командованием капитана второго ранга Бутакова, и к ним присоединились орудия «Херсонеса», «Бессарабии» и других судов. Их бомбы и ядра наносили серьезный ущерб плотной людской массе, которая, несмотря ни на что, продолжала приближаться к русским бастионам.
Двести, сто пятьдесят, сто тридцать шагов оставалось французам до их цели, когда перед ними неожиданно появилось новое препятствие в виде волчьих ям. Неся серьезные потери от русской шрапнели, французы стремились как можно скорее проскочить открытое пространство и скрестить свои штыки с русскими штыками, но коварные ловушки заставили их замедлить бег и остановиться. Именно в этот момент со Второго бастиона ударили русские стрелки, вооруженные исключительно штуцерами. Командир бастиона полковник Жерве специально создал две роты этих стрелков, которые были лучшими мастерами ружейной стрельбы.
Миг, и бастион буквально взорвался огненным поясом, ставшим губительным для французов. Многие из офицеров, ведущих своих солдат в атаку, были убиты или ранены. Погибли полковник Будвиль и Мальгер, но самое главное – был смертельно ранен сам генерал Майран. С простреленной грудью он рухнул на руки адъютантов и скончался прежде, чем был доставлен во французские окопы.
Лишенные руководства французские солдаты замешкались перед бастионными рвами и были немедленно сметены залпами русской картечи с фронта и взрывами корабельных бомб с правого фланга. Все это было подкреплено мощными оружейными залпами русских стрелков, чьи гладкоствольные ружья уже могли свободно бить врага.
Подвергнувшись столь сильному огневому воздействию, французские стрелки заколебались и разделились. Большая часть стала отходить назад, тогда как другие соединения решили продолжить атаку. Солдаты второй роты полка гвардейских стрелков достигли рва Второго бастиона и, приставив лестницы, стали взбираться на контрэскарп. Камни и пули, летящие на них сверху, не смогли остановить французских храбрецов, и они ворвались на куртины бастиона, но дальше продвинуться не смогли. Русские солдаты Якутского и Селенгинского полков встретили их в штыки и после яростной схватки сбросили в ров, а затем добили ружейными выстрелами.
Когда генерал Пелисье прибыл на Ланкастерскую батарею, откуда он обычно руководил боем, то увидел ужасную картину – солдаты колонны Майрана отступали под русским огнем. Разразившись проклятиями на голову неудачника Майрана, он немедленно двинул из резерва четыре гвардейских батальона и приказал генералу Мелине остановить отступающих солдат и вновь повторить атаку на русские бастионы. Одновременно с этим генерал приказал дать сигнал двум другим штурмовым колоннам к общей атаке на врага.
Мелине сделал все, что только мог. Чрезвычайными мерами он не только остановил отступление потрепанной колонны Майрана, но и смог увлечь их в новую атаку. Перемешанные ряды французских солдат медленно двинулись в новую атаку на бастионы, неся сильные потери от русского огня.
На помощь Первому и Второму бастионам пришли не только орудия пароходов, но и пушки батарей Северной стороны Севастополя. Бомбы, ядра, картечь и ружейные залпы выбивали все большее и большее число жертв из плотной атакующей людской массы, щедро устилая окровавленными телами подступы к бастионам. Огонь защитников Севастополя был столь силен и беспощаден, что, не дойдя ста шагов до бастионных рвов, французы побросали свои штурмовые лестницы и в панике стали отступать.
Положение войск генерала Брюне было несколько лучше, чем положение солдат Майрана. Им предстояло пройти по открытому пространству всего четыреста метров и взять Малахов курган. В распоряжении Брюне были лучшие зуавские батальоны, взятые для штурма командующим из корпуса генерала Боске. Именно на колонну Брюне возлагал свои главные надежды генерал Пелисье, видевший в Малаховом кургане главную точку всей обороны русских.
По сигналу белой ракеты алжирские стрелки дружно покинули свои передние траншеи. Их красные штаны и синие куртки моментально перекрасили зеленые севастопольские склоны, быстро приближаясь к русским укреплениям.
Защитники Малахова кургана дали им пройти всего метров пятьдесят, после чего открыли шквальный огонь из пушек и полевых картечниц, установленных на Корниловском бастионе прошлой ночью. Доведенная по приказу адмирала Нахимова до максимально разумного числа стволов артиллерия Малахова кургана пожинала свою ужасную жатву.
Одновременно с ними по наступающим цепям неприятеля открыли огонь орудия Третьего бастиона, желая грамотно использовать свое выгодное положение и оказать помощь своим боевым товарищам. Бомбы бастиона заметно снизили проворство зуавов, которые сразу замедлили свой шаг, получив чувствительный удар во фланг.
Так же как и для гвардейцев Майрана, для алжирских стрелков стало большой неожиданностью обнаружение волчьих ям, в большом количестве вырытых русскими саперами перед своими позициями. Здесь их было сделано по приказу Тотлебена больше всего, и потому французские зуавы были вынуждены полностью остановиться из-за опасения оказаться на остром колу.
Эта остановка сыграла трагическую роль во французской атаке, поскольку русские стрелки открыли кинжальный огонь, поражая несчастных зуавов выстрелами из штуцеров и гладкоствольных ружей. Потери от этого огня были столь ужасны, что, не доходя ста метров до рва бастиона, французы были вынуждены залечь на землю. Напрасно офицеры бегали среди солдат и пытались поднять их в новую атаку, указывая, что цель уже совсем близка и до победы осталось рукой подать. Зуавы только поднимались с земли и вновь падали от каждого нового оружейного залпа или выстрела пушки.
Стремясь переломить ситуацию, генерал Брюне решил личным примером повести зуавов в атаку. Обнажив шпагу, с призывным криком «Вив император!» он бросился вперед, указывая рукой на крутизну Малахового кургана. Пристыженные алжирцы стали быстро подниматься вслед за своим командиром, но в этот момент выпущенное из пушки ядро поразило генерала Брюне, пробило ему грудь навылет и отбросило несчастного француза далеко в сторону.
– Генерал убит! Брюне погиб! – пронеслось по рядам атакующих солдат. Уже никакая сила не смогла заставить их идти на штурм русского бастиона.
Колонна генерала Отмара оказалась более везучей из всех своих соседей по наступлению. До батареи Жерве, расположенной между Малаховым курганом и Третьим бастионом, французам предстояло пройти чуть более ста пятидесяти метров, что сразу увеличивало шансы атакующих почти вдвое. И пусть войска после сигнала ракетой выдвигались на атаку не очень охотно, пусть французские ряды несли большие потери от флангового огня с Малахова кургана и Третьего бастиона, пусть ружейный огонь защитников был убийствен, но алжирские стрелки все же достигли батарейной высоты. Попирая ногами павших и безжалостно давя своих раненых, зуавы с разбегу преодолели небольшой вал и ворвались на русскую батарею.
Удача любит храбрых. В этот день на батарее Жерве было всего триста человек Полтавского полка под командованием капитана Горна, стрелки которого не смогли остановить противника своим ружейным огнем Преодолев отчаянное сопротивление полтавцев, зуавы смогли захватить часть батареи, и через эту брешь в русский тыл хлынул линейный батальон французов под командованием полковника Гарнье.
Оттеснив храбрецов капитана Горна, засевших на левом фасе батареи, Гарнье смело повел своих солдат в тыл передовых русских укреплений, намереваясь внезапным ударом захватить Малахов курган или Третий бастион. Ближе всех к французам был бастион Корнилова, и помня, какое значение придавал Пелисье этой русской твердыне, полковник без колебаний повел своих солдат в атаку на знаменитый курган. Все складывалось как нельзя лучше. Еще один бросок, и вражеский бастион будет взят ударом с тыла, но воинское счастье бывает очень переменчивым, что полковник Гарнье полностью почувствовал на себе.
Едва только французы продвинулись вперед по западному склону кургана, как выяснилось, что они полностью отрезаны от своих основных сил. Картечный огонь пушек с Малахова кургана, а также шесть полевых орудий, находившихся в распоряжении капитана Горна, остановили идущих вслед за Гарнье солдат бригады генерала Ниоля, заставив их отступить обратно в траншеи. Сам же Гарнье был вынужден засесть в полуразрушенных домиках на склоне Малахова кургана, откуда его солдаты открыли яростный огонь по защитникам Корниловского бастиона. Ударь в этот момент французы свежими силами, и участь Севастополя была бы решена. Но, не зная о судьбе батальона полковника Гарнье, генерал Отмар не предпринял ничего для повторной атаки на батарею Жерве. Гонец к генералу Пелисье был послан им с известием о полной неудаче предпринятой Отмаром атаки.
В этот момент настоящим героем проявил себя Степан Александрович Хрулев. Не дожидаясь приказа Нахимова, он сразу придвинул резервные батальоны к подступам Второго бастиона и Малахова кургана на случай возможного прорыва врага за линию обороны. Больше всего генерал Хрулев опасался за промежуток между Вторым бастионом и Малаховым курганом и именно там сосредоточил главные силы резерва в виде двух полков. Когда Хрулеву донесли о захвате батареи Жерве и прорыве французов в русский тыл, в распоряжении генерала была только одна рота Севского полка под командованием штабс-капитана Островского. Силы были неравные, но все решали буквально минуты, и потому, не дожидаясь подхода резервов, Хрулев лично повел солдат в атаку на прорвавшегося врага.
Тем временем полковник Гарнье, посылая генералу Отмару одного гонца за другим, требовал срочно прислать подкрепление. «Если немедленно не будет прислано подкрепление, меня раздавят», – писал он в записках, отправляемых с унтер-офицерами. Трое гонцов были убиты русскими. Только четвертому удалось благополучно добраться до батареи Жерве, а затем короткими перебежками к своим траншеям.
В распоряжении Хрулева было мало времени, и он полностью использовал выпавший ему шанс. Вместе с полтавцами капитана Горна Хрулев с двух сторон атаковал французов и после ожесточенной схватки ликвидировал вражескую угрозу. Под сильным ружейным огнем русские солдаты приблизились к домикам, а затем стали брать их приступом один за другим. Некоторые солдаты залезали на крышу и, разобрав доски, уничтожали французов выстрелами и камнями. В плен были взяты всего около ста человек; все остальные были перебиты.
Как только отряд Гарнье был уничтожен, к Хрулеву подошли шесть рот Якутского полка, вместе с которыми он атаковал засевших на батарее Жерве зуавов, и полностью восстановил контроль над столь важным участком обороны.
Когда Отмар получил сообщение Гарнье, он немедленно посла бригаду Ниоля в новую атаку, но фортуна полностью отвернулась от французов. Еще дважды они пытались вернуть свой контроль над батареей Жерве и каждый раз были вынуждены отступать, неся большие потери от ее защитников. Пополненный ротами подполковника Новашина, гарнизон батареи уничтожал ружейным огнем всех, кого миновала картечь и ядра русских бастионов.
Генерал Керн, сменивший погибшего Брюне, по приказу Пелисье вновь атаковал Малахов курган, но так же, как и в первый раз, зуавы не дошли до бастионного рва и повернули обратно, не выдержав плотного оружейного огня и залпов картечи.
Что касается англичан, то лорд Реглан остался верен себе и двинул английские штурмовые колонны на Третий бастион гораздо позже, чем пошли в атаку французы. Возможно, лорд этим маневром хотел сохранить численность своих соотечественников в этом жарком сражении, но аристократическая хитрость вышла сынам Альбиона боком.
Удержав английские войска от одномоментного выступления с французами, британский фельдмаршал только сыграл на руку русским, чьи пушки с Третьего бастиона громили картечью колонну Отмара, безуспешно штурмующую батарею Жерве. Увидев, что французы терпят бедствие, Реглан запоздало отдал приказ об атаке, но британское наступление уже утратило всякий смысл. Двум английским штурмовым колоннам нужно было пройти по открытой местности около четырехсот шагов под непрерывным огнем русских, давно поджидавших нападения врага. Англичане двигались не ровным строем, а штурмовыми колоннами, но это им мало помогло. Русские артиллеристы открыли огонь сразу, как только британцы покинули свои траншеи, и каждый картечный залп орудий Третьего бастиона образовывал брешь в рядах наступающих. Устилая свой путь телами, англичане прорвались к бастионным засекам и принялись разрушать их.
Шедшие впереди охотники со штуцерами успели дать прицельный выстрел по русским позициям, но ответный залп картечи обратил в бегство всю передовую часть британских штурмовых колонн. Не выдержав огневого испытания, бледные сыны Альбиона отхлынули назад, но были остановлены генералом Кэмпбеллом, командиром колонны, атакующей Третий бастион. Громкий голос генерала, яростно потрясавшего саблей над головой, быстро остановил бравых британцев, и они вновь бросились на штурм русских позиций. В это время на Третьем бастионе было очень напряженное положение. От штуцерной пули погиб полковник Будищев, до этого момента блестяще руководивший обстрелом французов, штурмующих батарею Жерве, благодаря чьей картечи бригада Ниоля не смогла поддержать успех батальона полковника Гарнье.
Смерть командира вызвала замешательство среди защитников бастиона, но присутствующий там граф Ардатов моментально пресек опасные колебания в солдатских душах.
– Смотри веселей, ребята! – громко крикнул Михаил Павлович, стремясь приободрить солдат. – Сейчас сполна рассчитаемся и за Альму, и за Балаклаву, и за Инкерман! За нами верх сегодня будет, соколики дивные! Вы только цельтесь вернее да смотрите злее!
Воодушевленные призывами Ардатова и его уверенным поведением, защитники бастиона сразу приободрились и с жадным азартом грядущего боя ждали приближения врага.
Англичане не заставили себя долго ждать. Подбадривая друг друга громкими криками, прославляющими королеву Викторию и лорда Пальмерстона, они вновь приблизились к бастионным засекам и принялись яростно крушить деревянные заграждения, мешающие им подойти к Большому редану.
Пока солдаты расчищали себе дорогу, штуцерные охотники вновь изготовились, чтобы произвести залп по бастиону с близкого расстояния, но на этот раз русские опередили их. По команде графа Ардатова огненный пояс в одно мгновение окутал передовые фасы бастиона, нанеся сильный ущерб вражеским солдатам, скопившимся перед бастионом. Множество убитых и раненых англичан рухнули на сухую севастопольскую землю, дабы напоить ее своею горячей кровью. В их числе был командир штурмовой колонны генерал Кэмпбелл, получивший смертельную рану в грудь, а также его помощник лорд Уэст, которому вражеская пуля перебила ногу выше колена.
Однако как ни силен был ущерб от русского огня, британские стрелки все же дали ответный залп, но его эффективность была гораздо ниже стрельбы противника. Расположившись за земляными укрытиями, русские стрелки и артиллеристы не несли тех ужасных потерь от штуцерного огня противника, как раньше. Спокойно перезарядив ружья и пушки, они вновь принялись поражать стоявших на открытой местности англичан.
Уже ставшей привычной для воюющих сторон тактика в этом бою поменялась с точностью до наоборот. Сегодня британцы для того, чтобы одержать победу, стремились навязать противнику штыковой бой, а русские стрелки исправно проверяли их стойкость с помощью свинцовых грузил. Выстрелы с бастиона раздавались с неослабевающей силой, наглядно подтверждая слова графа о скорой расплате за Альму и прочие сражения, в которых русские полки понесли большие утраты от штуцерного огня.
Сам граф тем временем перебегал от одного участка обороны к другому, радостно хлопал по плечам стрелков и сыпал прибаутками.
– Вы бы пригнулись, ваше превосходительство! – кричали ему в ответ стрелки. – Не ровен час, подстрелит шальная пуля, как полковника Будищева!
– Не боись, сынки! Я от пуль оберегом заговоренный! – шутил в ответ Ардатов, и в этих словах была доля правды.
Перед самым отъездом из Петербурга он получил от государыни императрицы небольшой золотой медальон с образом святой Софии. Шарлотта сама повесила его на грудь Михаилу Павловичу и сказала, что пока он будет у Ардатова, ни одна пуля не коснется его тела. Вышучивая свою смерть на стенах бастиона, граф пытался тем самым отогнать от себя дурные воспоминания, связанные с этим прощанием. Впервые за все время их знакомства императрица позволила себе заплакать при расставании с графом, так как видела дурной сон.
– А ну, вдарьте по ним, соколики, так, чтоб они по морю домой побежали! – подбадривал Ардатов защитников бастиона, и те вдарили не раз и не два.
Англичане, впрочем, были не из робкого десятка и, демонстрируя презрение к смерти и любовь к королеве, продолжали разрушать русские заграждения под губительным огнем защитников бастиона. Заплатив неимоверно высокую цену за свое упорство, штурмовые батальоны все же смогли подойти к последнему препятствию на своем пути – бастионному рву.
Уже вперед бросились специальные носильщики штурмовых лестниц, которые волокли свою тяжелую ношу от самых траншей. И тут неожиданно выяснилось, что ширина рва гораздо больше, чем того ожидали англичане. Пораженные столь ужасным открытием, они беспомощно столпились перед самым краем рва, торопливо определяя свои дальнейшие действия.
Эта заминка оказалась роковой для англичан, по которым со стен бастиона ударил залп чудовищной силы. Во врага стреляли все: и артиллеристы, и стрелки, и даже офицеры из своих пистолетов. Безжалостный свинцовый ветер прошелся по рядам англичан. Побросав штурмовые лестницы, они дружно побежали обратно, проклиная все и всех, а в особенности своего фельдмаршала, лорда Реглана.
Та же судьба постигла и вторую британскую колонну под командованием генерала Эйра. В отличие от колонны Кэмпбелла, они наступали в промежутке между Третьим и Четвертым бастионами русских, стремясь выйти на Пересыпь. В этом месте русской обороны рвов не было, и штурмовые лестницы англичанам были не нужны. Казалось, уж здесь-то господам британцам должна была сопутствовать удача, но перекрестный огонь с бастионов и ружейный огонь защитников Пересыпи остановил врага. Тут шквал огня был таков, что даже самые упорные не смогли бы пройти то открытое пространство, которое разделяло их от русских укреплений. Известный своей храбростью полковник Хиббери, сменивший смертельно раненого в голову генерала Эйра, вынужден был повернуть обратно со своими солдатами от этой бури картечи.
Некоторые смельчаки все же смогли достичь брустверов Садовой батареи, как англичане называли укрепление Пересыпи. Но их число было столь мало, что ни о каком штурме не могло быть и речи. Британцам ничего не оставалось, как низко опустить голову и бежать в сторону своих траншей, продолжая нести потери от выстрелов в спину. Так закончился этот день в истории обороны Севастополя, который стал новым Ватерлоо не только для французов, но и для англичан.
Император Николай щедро наградил всех участников этого боя, который позволил вновь заблистать славе русского оружия серьезно померкшей от неудач прошлого лета. Адмирал Нахимов был пожалован орденом святого Владимира первой степени, генералу Хрулеву и князю Урусову, командиру Второго бастиона, были пожалованы ордена святого Владимира второй степени. Князь Васильчиков и полковник Тотлебен, которого император произвел в генералы, получили ордена святого Георгия третьей степени. Также орден Георгия третьей степени и производство в генерала от инфантерии получил граф Ардатов за оборону Третьего бастиона.
Сам Ардатов полностью сдержал данное генералу Горчакову слово и направил государю письмо с просьбой отметить главнокомандующего Крымской армией. За удачное командование гарнизоном Севастополя Горчаков получил золотую табакерку с императорским вензелем и орден Белого орла, что сильно расположило Михаила Дмитриевича к царскому посланнику.
В стане врага же царили хаос и уныние. Генерал Пелисье обвинял во всех неудачах штурма покойных генералов Брюне и Майрана, а также лорда Реглана. Нисколько не стесняясь последствий, он публично объявил, что если бы оба генерала остались живы, то обязательно предстали бы перед военно-полевым судом.
Столь гневная оценка действий генерала Брюне вызвала открытый ропот среди французских генералов. Если покойному Майрану можно было поставить в вину атаку раньше времени, то Брюне точно выполнил все приказы, полученные от командующего, и винить погибшего генерала было чистым кощунством. Все это было высказано Пелисье утром следующего дня, и тот был вынужден проглотить горький упрек в несправедливости, сказав, что степень вины генерала Брюне определит специальная комиссия. Эта стычка со своими генералами очень сильно взбесила «африканца», и он вылил весь свой могучий гнев на лорда Реглана, живого виновника неудачного штурма Севастополя.
Бедный фельдмаршал сильно боялся свидания с главнокомандующим коалиционными силами Европы, и не напрасно. Пелисье, лишенный какого-либо такта и уважения, устроил британскому фельдмаршалу такой уничижительный разнос, что от сильного расстройства Реглан сразу заболел и слег. Сильный стресс вызвал у британского лорда новое обострение дизентерии, что время от времени терзала его организм с момента высадки в Крым. В схватке с коварной инфекцией британский фельдмаршал героически продержался десять дней и скончался от сильного обезвоживания организма.
Когда в Севастополе стало известно о причине смерти лорда Реглана, то со стен русских бастионов в сторону врага понеслась издевательская песнь «Мальбрук в поход собрался». В ней солдаты и матросы хлестким и звучным языком описали смерть британского лорда от поносной болезни.
Кроме британского фельдмаршала кровавым поносом в лагере коалиции страдало много людей, но больше всех болели сардинцы, недавно прибывшие под Севастополь по приказу своего короля. Еще не адаптировавшиеся к местным условиям, они быстро заполнили больничные места военных госпиталей. За короткий срок туда отправилось две тысячи итальянцев, многие из которых больше никогда не вернулись в ряды сардинского корпуса. Такое количество небоевых потерь вкупе с неудачным штурмом русских позиций крайне негативно подействовало на сардинцев, чем свело к нулю их боевые качества. Видя это, генерал Пелисье решил использовать их только в качестве караульных и дозорных солдат.
Находясь в Петербурге, император Николай Павлович очень радовался успехам севастопольцев. Будь его воля, он уже давно был бы там, но призрак угрозы неприятельского десанта на столицу не давал царю покоя. Что бы ему ни говорили Ардатов и другие военачальники, уверявшие императора в том, что он сильно завышает возможности вражеского флота, Николай оставался непоколебим в своем намерении вместе со столицей выдержать испытание самым сильным флотом в мире.
Почти вся зарубежная разведка русских с напряженным вниманием следила за действиями британского и французского флота, который собирался этим летом взять реванш на Балтике, о чем очень много говорилось в Лондоне и Париже.
Первая Балтийская кампания 1854 года, потерпевшая полное фиаско, была очень чувствительным вопросом для правящих кругов Англии и Франции. Обе стороны, разумеется, сознавали, что «взятие Аландских островов» и пленение рыбачьих финских и эстонских шхун представляют собой весьма скромные результаты для могущественной эскадры, несколько месяцев бороздившей акваторию Балтийского моря. Лондон и Париж усиленно готовились ко второй Балтийской кампании, стремясь извлечь уроки из прежних неудач и предотвратить новые.
Под флагом исправления былых ошибок англичане сместили адмирала Непира с поста командующего флотом коалиции, сделав его козлом отпущения. Вместо него был назначен вице-адмирал Ричард Дандас, имевший, по заверению Пальмерстона, самые лучшие рекомендации в английском флоте.
Подобные действия Лондона не произвели должного впечатления на французского императора. Выслушав речь британского посла, Наполеон саркастически фыркнул и выразил надежду, что в этот раз Британия делом подтвердит свой громкий титул владычицы морей.
Посол что-то попытался возразить в ответ, за что немедленно подвергся остракизму со стороны основателя Второй империи. Грозно топорща усы, Луи Наполеон стал гневно упрекать англичан в несправедливом разделении военного бремени в коалиции. Французы, по словам императора, полностью исполняют все взятые на себя обязательства. Они высадились в Крыму, дважды разбили армию князя Меншикова в сражении на суше и не сегодня-завтра возьмут Севастополь, что приведет к полному уничтожению русского флота на Черном море. Британцы же никак не могут сказать своего вес кого слова там, где у них всегда была пальма первенства, – на море. И все их обещания очистить Балтийское море от русских кораблей остаются пустыми словами. Если господа союзники не могут высадить десант на Петербург, пусть хоть этим летом уничтожат форты Кронштадта и сожгут русский флот на Балтике.
Получив столь мощный заряд критики, посол поспешил покинуть негостеприимные стены дворца Тюильри и сесть за составление срочной депеши в Лондон.
Обеспокоенный столь шумными упреками своего венценосного союзника, лорд Пальмерстон в специальном послании клятвенно заверил Наполеона, что Британия полностью выполнит свои союзные обязательства в Финском заливе. И в качестве подтверждения правоты своих слов он перечислил названия двадцати больших военных судов и канонерских лодок, которые были включены британским адмиралтейством в состав эскадры Дандаса. В то же самое время все лондонские газеты стали наперебой расхваливать «нового адмирала Нельсона», которому предстояло наглухо заколотить балтийское окно, некогда прорубленное Петром Великим.
Наполеон сдержанно оценил бравурные речи своих союзников и в помощь Дандасу направил свою эскадру в составе трех больших судов и одного корвета под командованием адмирала Пэно.
Как и было условлено, вся громадная армада кораблей коалиции встретилась у Аландских островов в первых числах июля, а уже шестого числа появилась под стенами Свеаборга. Причина, по которой адмирал Дандас выбрал эту русскую крепость в качестве боевой цели для своих кораблей, была на удивление проста.
Высадка десанта на побережье Финляндии, Эстляндии или в устье Луги отпала сразу, как только флоты коалиции встретились в Балтийском море. Выяснилось, что французский император категорически отказался давать для проведения операции свои сухопутные вой ска, которых у него было не столь много, как считал Лондон и хвастливо заявлял на весь мир Париж. Сами же британцы, по своей врожденной привычке загребать жар чужими руками, даже и не подумали посылать на Балтику собственную армию, которая также не могла похвастаться своей численностью.
Выразив друг другу свое разочарование по поводу нежелания брать на себя бремя проведения десантной операции, адмиралы приступили к выработке дальнейшей тактики похода. Следующей важной целью похода объединенной армады значился Кронштадт. Адмирал Пэно незамедлительно напомнил англичанам об обещании лорда Пальмерстона уничтожить это осиное гнездо русских, справедливо полагая, что уж здесь-то британцы будут играть первую скрипку. Однако и здесь было не все ладно. Адмирал Дандас заявил, что политики могут обещать все, что угодно, хоть луну с неба, но военные моряки должны отдавать себе отчет, что они могут сделать, а что нет.
Выяснилось, что форты Кронштадта, согласно докладам британских разведчиков, за последние восемь месяцев претерпели основательную перестройку, были хорошо укреплены и пополнились новыми дальнобойными орудиями. Царь Николай лично контролировал все изменения в главной морской базе страны, отдавая Кронштадту все самое лучшее, чем располагала на данный момент русская армия.
Конечно, число и калибр кронштадтских батарей не могли заставить корабли королевского флота повернуть назад, но все упиралось в ту цену, которую предстояло заплатить за уничтожение Кронштадта.
К морской крепости русских можно было подойти с двух сторон. Наиболее удобным и безопасным являлся южный путь. Там не было опасных мелей и подводных скал, и его глубина позволяла свободно пройти большим кораблям коалиции. Однако именно здесь были сосредоточены основные силы кронштадтской артиллерии, которая вкупе с главными калибрами флота нанесла бы значительный урон вражеским кораблям, атакующим морскую крепость.
Северный путь, на котором было множество мелей и подводных камней, был к тому же гораздо уже, чем южный. По нему могли пройти лишь суда с мелкой осадкой, при этом двигаясь медленным гуськом и подставляя свои бока русским пушкам.
Кроме того, подходы к Кронштадту были основательно завалены морскими минами Якоби, с которыми союзники уже имели счастье познакомиться при высадке в Евпаторию. О том, что эти мины охраняют подступы к русской морской базе, говорили не только доклады шпионов. Адмирал Пэно потерял два малых корабля британской эскадры, когда проводил разведку южного подхода к Кронштадту.
Конечно, русские мины были реальной опасностью для кораблей коалиции, но, положа руку на сердце, для адмиралов они были лишь благоприятным предлогом, чтобы отказаться от нападения на Кронштадт.
Поэтому в качестве объекта нападения был выбран Свеаборг. Здесь не было коварных мин, дальнобойной артиллерии и кораблей русского флота. Правда, за последнее время русские успели возвести несколько дополнительных батарей, но их число никак не могло тягаться с мощью союзного флота, ведь к финским берегам адмирал Дандас привел двадцать три больших парусных корабля, шестнадцать канонерских лодок и шестнадцать мортирных судов. Этого, по мнению адмирала, вполне хватало, чтобы стереть в порошок любую морскую крепость. Кроме того, падение Свеаборга, по замыслу британской стороны, могло наконец-то подтолкнуть медлительных финнов к восстанию против русских, что являлось заветной мечтой лорда Пальмерстона.
Одним словом, участь Свеаборга была предрешена заранее, что наводило радостное настроение как на экипажи судов, так и на газетных репортеров, специально отправившихся в поход, чтобы правдиво освещать деяния флота коалиции.
Дело в том, что на страницах некоторых парижских и лондонских газет неожиданно появились материалы, описывающие действия союзных кораблей при набеге на Одессу и Архангельск с весьма нелицеприятной стороны. Разразился большой скандал, который официальным властям с большим трудом удалось замять. Вот почему газетчики были взяты на борт как британскими, так и французскими судами.
Дабы не создавать излишнюю толчею своих кораблей при штурме русской крепости, Дандас решил направить против врага только часть своих сил. Флот, подошедший к Свеаборгу 6 июля, имел в своем составе десять линейных кораблей, семь парусных фрегатов, семь паровых фрегатов, два корвета, один бриг, четыре плавучие батареи, а также шестнадцать мортирных судов, двадцать пять канонерских лодок, две яхты и три транспорта. Остальной флот под командованием контрадмирала Бейниса курировал возле Кронштадта в ожидании возможного выхода в море русского флота.
Когда грозный строй парусов вражеских кораблей приблизился к Свеаборгской бухте, то там союзников ждало сильное разочарование.
– Черт возьми! – вскричал адмирал Дандас, рассматривая в подзорную трубу финские берега. – Они понастроили батарей, где только могли! Теперь нам не удастся просто так ворваться в гавань!
Действительно, там, где год назад были голые камни и пустая земля, теперь располагались новые батареи, протянувшиеся длинной цепью к востоку и югу. Ожидая прихода врага, император Николай позаботился не только об одном Кронштадте, но и о Свеаборге и Гельсингфорсе.
Желая увеличить свои силы в предстоящей дуэли с крепостными пушками, союзники решили высадиться на одном из пустынных островов вблизи Свеаборгской крепости и установить там пушечную батарею. Нисколько не боясь противодействия со стороны русских, французы высадили десант на остров и, соорудив укрытие из мешков с землей, стали возводить батарею. На это был потрачен весь день, благодаря чему гарнизон Свеаборга успел приготовиться к нападению врага.
Финляндский генерал-губернатор Берг, находившийся в это время в Свеаборге, решил лично возглавить оборону города, одновременно послав в Петербург гонца с известием о приходе врага.
После короткого совещания Дандас и Пэно решили атаковать русских по следующей диспозиции. В центре своей атаки они расположили французские бомбарды, канонерские лодки и плавучие мортирные батареи. По правому флангу великой армады против батарей на Сандгаме должны были действовать корабли «Гастингс», «Корнуоллис» и фрегат «Амфион», тогда как на левом фланге противостоять орудиям батареи острова Друмс было поручено пароходам «Козак», «Круйзер» и фрегату «Аррогант». Все остальные линейные суда выводились далеко в море и образовывали вторую линию построения, которая находилась вне зоны поражения крепостных орудий.
Союзники атаковали Свеаборг 8 июля ровно в 8 часов утра. На батареи крепости, на форты Вестер-Сворт и Лонгерн обрушился огненный шквал ядер и бомб, который подобно чудовищному молоту бил по русским укреплениям с ужасающей ритмичностью. Любому наблюдателю со стороны показалось бы, что от такого огня, сила которого раз за разом только нарастала, на переднем крае русской обороны давно все должно было погибнуть. Однако русские солдаты, вопреки всем расчетам и здравому смыслу, не только не гибли, но и еще умудрялись вести ответный огонь по кораблям противника.
Именно от их огня британская мортирная батарея, обстреливающая центральные позиции Свеаборга, вдруг стала резко оседать на нос, а затем перевернулась. Крик радости русских артиллеристов не был слышен из-за сильного грохота пушечной канонады, но сам факт гибели плавучей батареи вселил радость и надежду в сердца одних и неуверенность в души других.
Следующей радостью для защитников крепости было отбитие английского десанта, который пытался высадиться на остров Друмс с целью подавления находившихся там русских батарей. Засевшие в ложементах стрелки метким ружейным огнем заставили десантные баркасы повернуть обратно, нанеся англичанам большие потери. Так же свой вклад в отражении вражеского десанта внес русский линейный корабль «Иезекииль», который, удачно меняя галсы, то приближался, то отступал под огнем противника, не нанесшего ему больших повреждений.
Совсем иное положение было у другого линейного корабля – «Россия», вынужденного стоять на месте и действовать против врага орудиями только одного борта. Множество ядер и бомб упало на русский корабль, и один из снарядов угодил в пороховой погреб. От этого попадания на корабле возник пожар, и «Россия» была на волоске от гибели, но отважные действия подпоручика Попова, бросившегося гасить пламя, спасли корабль и весь его экипаж.
Союзники без остановки бомбардировали Свеаборг, целясь в основном по русским фортам, имевшим каменные стены и крыши. Именно этим можно было объяснить то, что первые пожары на укреплениях Свеаборга возникли только через два часа яростного обстрела.
Все капониры и прочие каменные строения, построенные русскими, с честью выдержали вражеский экзамен. От попадания бомбы загорелся старый шведский склад, на котором хранился запас бомб. Огонь так быстро распространялся, что охрана склада не успела его погасить, и крепость потряс сильный взрыв, который привел к гибели шести нижних чинов.
Ободренные успехом союзные канониры с новой силой принялись обстреливать Свеаборг, но фортуна больше не была к ним благосклонна. Главные пороховые погреба крепости удалось отстоять, несмотря на сильнейший огонь с кораблей.
Вражеский флот тем временем сам понес серьезные потери: поле боя покинули две канонерки, получившие серьезные повреждения от огня русских батарей, погибла еще одна мортирная батарея, а линейный корабль «Мерлин» наскочил на подводный камень во время маневров.
В час дня союзники прекратили бомбардировку Свеаборга, но не отступили, а продолжали фланировать вдоль берега. Между Дандасом и Пэно произошел энергичный обмен мнениями, после чего неприятель возобновил обстрел, несколько изменив тактику.
Поняв, что орудия их кораблей не в состоянии нанести серьезный ущерб каменным строениям крепости, они решили перенести свой огонь на сам город, выбрав в качестве мишени большие городские здания, служившие великолепным ориентиром для прицеливания.
Одновременно с союзниками изменили свою тактику и русские. Они перестали стрелять по большим линейным кораблям, которые были вне досягаемости их пушек, и сосредоточили весь огонь на канонерках, мортирных бомбардах и плавучих батареях противника. Уже приноровившиеся вести прицельный огонь по ним русские артиллеристы быстро добились успехов. Их ядра и бомбы все чаще и чаще падали вокруг бортов вражеских судов, что заставляло экипажи противников маневрировать, и от этого эффективность огня кораблей сильно падала.
Под прикрытием двух французских бомбард англичане вновь попытались высадить десант на остров Друмс и вновь потерпели неудачу. Казалось, что французские мортиры полностью подавили на острове все огневые точки, основательно перепахав его вдоль и поперек своими бомбами. Однако едва только десантные баркасы оказались в зоне ружейного огня, остров озарился множественными вспышками от залпов со стороны русских. Огонь был такой плотный, что британцы решили ретироваться подобру-поздорову.
И вновь на помощь защитникам пришел линейный корабль «Иезекииль», от огня которого серьезно пострадала одна из французских бомбард. Попавшие в нее русские ядра нанесли серьезный урон орудийной прислуге, отчего судно сразу покинуло место боя и вышло далеко в море.
Во время нового обстрела британские корабли кроме ядер и бомб активно использовали зажигательные ракеты, которые вызвали в Свеаборге большое количество пожаров. При их тушении бок о бок мужественно боролись с огнем русские и финны, не обращая внимания на новые взрывы.
Бомбардировка Свеаборга продолжалась весь день и всю ночь с 8 на 9 июля, благо в это время солнце практически не заходило за горизонт. Выпустив по городу огромное количество бомб и ракет, союзники решили, что Свеаборг уничтожен, и с раннего утра 9 июля стали упорно бить по укреплению Стуре-Остерсварте.
Огонь линейных кораблей для каменных построек острова был совершенно безвреден, но вот французские мортирные бомбарды нанесли куда больший ущерб. От огня их пушек в укреплении вспыхнули пожары, охватившие портовые здания со всеми постройками и складами.
Одновременно страшная опасность нависла над Густав-Сверде. Приблизившаяся к русским укреплениям мортирная батарея британцев вызвала сильный пожар на крыше капонира, который грозился в любой момент проникнуть внутрь укрепления и полностью уничтожить его. Погибни укрепление Густав-Сверде, и к Свеаборгу смогли бы подойти линейные корабли британского флота, с особой тщательностью оберегаемые адмиралом Дандасом.
Поддерживая действия своей батареи, британцы в третий раз направили на остров Друмс свой десант, теперь в гораздо большем количестве. Наступил самый важный момент в сражении за Свеаборг, где любая мелочь или случайность могла иметь для защитников роковое последствие. Казалось, что у истерзанной суточным обстрелом крепости уже нет сил для оказания сопротивления врагу, но русский гарнизон в который раз проявил чудеса смелости и храбрости.
Как ни был силен огонь с британских мортирных батарей и французских бомбард, но защитники Друмса своими меткими выстрелами вновь заставили врага повернуть баркасы обратно. Вслед за этим отважными действиями гарнизона Густав-Сверде пожар был полностью потушен, и батареи капонира продолжали закрывать дорогу британскому флоту в гавань Свеаборга.
Артиллерийская канонада продолжалась весь день и всю ночь. Еще две канонерки врага были вынуждены покинуть поле боя, погибли еще две британские мортирные батареи. От возникшего на борту пожара полностью выгорела французская бомбарда, серьезные повреждения получили союзные фрегаты и пароходы. Однако враг не собирался покидать поле боя без захвата Свеаборга или хотя бы уничтожения русских укреплений.
По приказу британского адмирала бомбардировка непокоренной крепости продолжалась всю световую ночь и утро третьего дня. Дандас был точно уверен, что сегодня он добьется желанной победы и британский флаг будет развеваться над руинами Свеаборга. Ради этого адмирал был готов полностью опустошить пороховые погреба своей армады.
Приказ командира был принят к исполнению, и утомившиеся от непрерывного труда канониры продолжили бомбардировку противника. Прошло сорок пять часов с момента начала обстрела, когда Дандас получил коварный удар в спину оттуда, откуда совершенно не предполагал. Неожиданно огневая сила британских кораблей стала резко падать, что вызвало страшный адмиральский гнев. В срочном порядке были запрошены суда, и вскоре выяснилось, что большинство мортир и бомбард союзников просто не выдержали непрерывной огневой нагрузки и вышли из строя. Дандас неистовствовал на капитанском мостике своего флагмана, но факт был налицо: британский адмирал остался без артиллерии в самый важный момент.
Произошел быстрый обмен мнениями с контрадмиралом Пэно, который предложил британцу прекратить обстрел Свеаборга, дабы полностью не лишиться всех крупных орудий эскадры. Дандас не долго пребывал в раздумье, и вскоре по эскадре был отдан приказ о прекращении огня.
Весь день 10 июля союзная эскадра провела возле Свеаборга в ожидании, когда французы демонтируют свою мортирную батарею на финском острове. При этом отдельные суда продолжали обстреливать остров Друмс, доставивший союзниками столько много разочарований. К огромной радости британцев, на острове вспыхнул большой пожар, и, ликуя от свершившейся мести, союзная армада глубокой ночью покинула воды Свеаборга, держа курс на Копенгаген.
Делая хорошую мину при плохой игре и стремясь оправдать огромный расход боеприпасов, адмирал Дандас торжественно объявил журналистам, что Свеаборга больше нет. Эта новость продержалась ровно четыре дня, когда несносный телеграф принес в Лондон некоторое уточнение слов адмирала. Оказалось, что сильно пострадал сам город, тогда как русские укрепления полностью целы и общая численность русских потерь составляет пятьдесят четыре человека убитыми и сто десять ранеными.
Эти дополнения произвели эффект разорвавшейся бомбы. Сразу возник вопрос, на что же были потрачены сорок пять миллионов фунтов стерлингов, направленные на подготовку этого похода. Газеты подняли страшный шум, и участь адмирала Дандаса была решена. Он вслед за Непером ушел в отставку.
Русские крепости на Балтике с честью выдержали суровое испытание. Петербург мог спать спокойно. Теперь император мог с чистым сердцем начать переброску на юг воинских соединений двухсотсорокатысячной армии, стянутой по его приказу к Петербургу на случай высадки вражеского десанта.

Глава IV. На суше и на море

Когда Михаил Павлович Ардатов после трехнедельного отсутствия прибыл в Бахчисарай, командующий Крымской армией генерал Горчаков находился перед сложной дилеммой. С одной стороны, Михаил Дмитриевич был очень доволен той щедростью, с которой государь наградил его за удачное руководство войсками при отражении штурма Севастополя, но с другой стороны, генерал страстно хотел снять с себя груз ответственности за затянувшуюся оборону черноморской твердыни. Уж слишком хлопотной она была, да еще при том малом количестве войска, что находилось в подчинении у Михаила Дмитриевича.
Пока Ардатов находился в ставке командующего, генерал склонялся к одному решению по поводу судьбы города. Однако стоило графу покинуть Бахчисарай по своим секретным делам, как настроение Горчакова изменилось, что грозило сдачей врагу многострадального города.
Ровно через три дня после отражения вражеского штурма, во время обыденного осмотра батарей передней линии обороны, пулей в ногу был ранен генерал-майор Тотлебен. Не желая покидать Севастополь, молодой генерал сумел уговорить хирурга Пирогова не отправлять его в Симферополь, а начать лечение раны на месте. Медик поначалу не соглашался, но в конце концов уступил Тотлебену, на энтузиазме которого держалась вся оборона города.
Благодаря врачебному искусству великого хирурга Тотлебен быстро пошел на поправку, однако вскоре генерал нарушил предписанный ему режим и самовольно выехал на передний край обороны. Обычно вражеские бомбы непонятным образом щадили настырного немца, ежедневно сновавшего по севастопольским батареям и бастионам, но здесь, видимо, вмешалась судьба. Не успел Тотлебен приступить к осмотру батареи на Пересыпи, как упавшая на бруствер вражеская бомба сильно контузила инженера, попутно наградив множеством осколков в спину.
Тотлебена, потерявшего сознание от боли, срочно доставили в госпиталь к Пирогову, вердикт которого был категоричен: немедленная отправка в тыл. Изнывая от жгучей боли, Тотлебен пытался спорить с хирургом, но тот был неумолим, и через час, на тряской крестьянской телеге раненого отправили в Симферополь на излечение. Так Севастополь потерял своего героя, а адмирал Нахимов – верного товарища и единомышленника. Лишившись помощи и присутствия Тотлебена, Павел Степанович сразу загрустил. Все чаще и чаще вспоминал он своих боевых товарищей, адмиралов Корнилова и Истомина, погибших ранее на севастопольских бастионах и похороненных во Владимирском соборе вместе с их общим учителем, адмиралом Лазаревым.
– Опередили они меня, уйдя на покой к Андрею Петровичу! – горестно говорил адмирал, приводя окружающих в замешательство своим ипохондрическим настроением.
Не прибавлял радости адмиралу и вид родных кораблей, обреченно стоявших в Севастопольской бухте и покорно ждущих своей дальнейшей судьбы. Из-за всех этих обстоятельств Нахимов при своих ежедневных посещениях передовой стал проявлять ненужную браваду. Защитники бастионов в один голос умоляли Павла Степановича поберечь себя и не подставляться под вражеские пули и бомбы, но адмирал оставался глух к просьбам окружающих. Держа в руках подзорную трубу, он неторопливо вышагивал по переднему краю обороны в черном мундире с золотыми эполетами на плечах.
– Право слово, не стоит беспокоиться, господа. Стрелки они скверные, – говорил Нахимов офицерам, неторопливо наблюдая за осадными действиями врагов в подзорную трубу. – А вот то, что они закладывают новые параллели напротив наших позиций – это гораздо серьезней.
Говоря так, адмирал был абсолютно прав. Получив от русских удар по своему «африканскому» самолюбию, Пелисье решил взять Севастополь во что бы то ни стало. Проанализировав провал наступления, французский генерал пришел к выводу, что главной причиной всех неудач было слишком большое расстояние от передовых траншей союзников до русских позиций. Именно благодаря ему русские комендоры смогли основательно сократить численность штурмовых колонн до того, как они достигли русских позиций.
С этого момента французские и английские саперы под покровом ночи стали регулярно закладывать все новые и новые параллели перед русскими позициями. Севастопольцы пытались помешать планам врага своими ночными вылазками, однако их действия были малоэффективны. Утвердившись в правоте своей идеи, Пелисье был непреклонен в решении не дать русским артиллеристам возможности вести убийственный огонь по наступающей пехоте коалиции. Подобно Нахимову, он следил за ходом саперных работ, радостно наблюдая, как неотвратимо сокращается тактическое преимущество русской обороны.
Однажды, в последних числах июня, адмирал Нахимов совершал свой обычный обход бастионов Корабельной стороны. Вначале он посетил Четвертый бастион, по которому несколько дней подряд вели огонь осадные батареи неприятеля, затем побывал на Третьем бастионе и только после этого направился на Малахов курган.
Оставив по обыкновению свою маленькую свиту в укрытии, Нахимов в сопровождении капитан-лейтенанта Корна вышел на банкет и, облокотившись на бруствер, стал осматривать в подзорную трубу вражеские позиции. Его высокая сутулая фигура с золотыми эполетами была хорошо видна на фоне земляного бруствера, и вскоре вокруг Нахимова засвистели вражеские пули.
– Смотрите, господа французы новую параллель заложили, а там явно собираются устраивать новую батарею, – говорил он Корну.
– Ваше превосходительство, отойдите от бруствера! Ненароком зацепят! – умолял Корн адмирала, но тот упорно продолжал разглядывать изменения на переднем крае врага. Подзорная труба ярко поблескивала в лучах солнца, как бы показывая вражеским стрелкам, куда целиться. Несколько пуль ударили рядом с правым рукавом Нахимова, но это нисколько не оторвало его от опасного занятия.
– Сегодня они, однако, метче стреляют, – прокомментировал он Корну действия французских стрелков. – А что нового у них вот там?
Нахимов повернул голову вправо и медленно повел туда же медную трубу. Подзорная труба вновь мелькнула на солнце, и рядом с головой адмирала прогудели два свинцовых шмеля, но Нахимов вновь никак не среагировал, продолжая высматривать в окружающей панораме что-то очень важное для себя. В этот момент у Корна сдали нервы, и вопреки всякой субординации он резко окликнул адмирала по имени-отчеству. Удивленный Нахимов оторвался от трубы и, чуть разогнув спину, стал поворачиваться к своему адъютанту, и в это самое мгновение адмирала сразила вражеская пуля. Он коротко вскрикнул и, выронив подзорную трубу, стал медленно оседать на землю. Корн едва успел подхватить бесчувственное тело Нахимова и с ужасом увидел, как закатились широко раскрытые глаза Павла Степановича. Капитан-лейтенант ощутил, как под его правой ладонью от горячей крови стал стремительно набухать воротничок адмиральского мундира.
Нахимов так и не пришел в сознание, пока его на руках несли с позиции в лазарет к доктору Пирогову. К стенам госпиталя сбежался почти весь Севастополь с одной только надеждой на то, что знаменитый хирург сотворит чудо. Под больничными окнами и дверями стояла большая толпа солдат и матросов, и среди них не было ни одного человека, который не согласился бы немедленно умереть ради спасения любимого командира.
Осматривая больного, хирург сразу определил, что вражеская пуля пробила Нахимову грудную клетку, повредила легкое и, раздробив лопатку, вышла наружу. Пирогов приложил максимум своих сил и умения и даже чуть больше, но жизнь адмирала висела на волоске. От обильной кровопотери кожа его стала пергаментно-желтой, а пульс – нитевидным. Нахимов несколько раз приходил в себя, открывал глаза, но ничего не говорил. Обводя присутствующих тусклым взглядом, он как бы искал кого-то и, не находя, снова смежал веки. Находившиеся рядом с ним люди не скрывали своей скорби и горести и плакали, не стесняясь слез.
Около двух суток длилось это критическое состояние, и никто не мог сказать, что будет через пять минут. Все только рьяно молились Господу Богу за жизнь своего адмирала. Всё это время Пирогов не отходил от постели больного, полностью посвятив себя заботе о Нахимове. Трудно сказать, что сыграло свою положительную роль – искусство врача, мольбы людей, а может, всё это вместе, – но Нахимов остался жив.
Крайне ослабленный, неспособный самостоятельно сдвинуться из-за нестерпимых болей в груди, адмирал со всеми предосторожностями был отправлен в Бахчисарай, а оттуда в Симферополь. Пирогов сильно переживал, довезут ли Нахимова до госпиталя живым, но все обошлось, и больной медленно пошел на поправку.
Когда в русском обществе стало известно о ранении адмирала, во всех храмах обеих столиц прошли торжественные молебны во здравие Нахимова. Все сразу осознали, насколько важен и нужен для России был этот человек, на плечах которого лежало тяжелое бремя защиты Севастополя.
Адмирал был жив, но едва только он оставил осажденный город, как над ним отчетливо замаячил призрак сдачи противнику. На место Нахимова Горчаков вновь назначил Остен-Сакена, который сразу отдал приказ об увеличении числа понтонных мостов через Севастопольскую бухту для быстрой эвакуации гарнизона и мирного населения на случай падения укреплений Южной стороны.
Князь Васильчиков, генералы Хрулев и Хрущев вместе с начальником Севастопольского порта вице-адмиралом Новосильским были категорически против подобных действий. Все они в один голос говорили, что один только вид мостов сразу породит неуверенность и робость в сердцах защитников Севастополя.
– Пока Павел Степанович был с нами, никто и мыслить не мог об оставлении города! – возмущались патриоты, но Дмитрий Ерофеевич был неудержим в своем стремлении угодить Горчакову.
Сам командующий Крымской армией ради сохранения численности своих войск был готов в случае падения передних рубежей обороны города незамедлительно оставить Южную сторону Севастополя и отойти к Мекензиевым горам. Там, на хорошо укрепленных позициях, генерал собирался дать противнику бой, который, по его глубокому убеждению, должен был стать роковым для сил коалиции.
Возможно, это был вполне здравый и реальный план ведения войны, но осуществить его при наличии в ставке Горчакова такого фанатичного адепта обороны Севастополя, как граф Ардатов, было очень нелегко. Практически невозможно. И потому князь был вынужден ждать удобного случая, который позволил бы ему действовать без оглядки на мнение посланника императора.
Возвращение Ардатова в ставку совпало с жарким обсуждением у командующего мер по снятию вражеской осады Севастополя. К этому Михаила Дмитриевича настойчиво пододвигал государь император, воодушевленный удачным отражением вражеского штурма. Сам Горчаков, подобно светлейшему князю Меншикову, не очень верил в успех планируемой операции, но не мог противостоять нажиму государя и был вынужден выставить этот вопрос на общее обсуждение.
Обрадованные июньским успехом, почти все генералы предлагали князю провести широкомасштабное наступление на тыловые позиции противника. Это, по их мнению, если не заставит врага снять осаду, то наверняка отодвинет начало нового штурма Севастополя, который, судя по всему, был не за горами.
Назывались предполагаемые места нападения русских войск на позиции неприятеля, однако окончательное решение на совещании так и не было принято. Внимательно выслушав пламенные речи своих собеседников, Михаил Дмитриевич не стал торопиться подводить итоги военного совета. Ему было очень важно знать мнение графа Ардатова, который отсутствовал на этом совете.
Вообще царский посланник, по мнению князя, вел себя очень странно. Вместо того чтобы спокойно сидеть в штабе армии и слушать доклады подчиненных, граф был постоянно занят всевозможными делами, которые, по мнению Горчакова, были совершенно не нужны при его положении. В первую очередь это была постоянная борьба Михаила Павловича с нечистыми на руку интендантами, которые с ужасом ожидали новых коварных действий со стороны посланца императора.
После очередного громкого разбирательства со мздоимцами Ардатов на время затихал, и у несчастных снабженцев создавалось впечатление, что интендантские дела его больше не интересуют. Однако по прошествии энного количества времени граф, подобно задремавшему посреди болоту аисту, делал резкое движение, и очередная жертва была у него в руках. При этом Ардатов всегда бил наверняка и прихватывал чиновников, как говорится, «на горячем».
Поразительная осведомленность Михаила Павловича в интендантских делах объяснялась очень просто. К его двум специальным адъютантам шли многочисленные жалобы с описанием форм чиновничьего притеснения. Простой народ стучал на интендантов как заправский барабанщик, увидав в Ардатове свою реальную защиту.
Конечно, всю черновую работу за графа делали его адъютанты, предоставляя ему лишь готовый результат, которым он и пользовался. Главная его задача заключалась во внезапном появлении в нужном месте, разговоре с казнокрадом холодным безжалостным тоном, и это, как правило, давало быстрый результат, поскольку одно только имя Ардатова вгоняло крапивное семя в смертельную дрожь.
В рассказах чиновников, передаваемых из уст в уста, граф изображался исчадием ада, ни дня не проведшим без того, чтобы не сгубить чью-нибудь душу или выпить стакан крови и слез. Конечно, это было сильно далеко от действительности. Граф, безусловно, карал казнокрадов, но карал по-разному. Иногда, увидев, что человек сильно напуган, Михаил Павлович мог счесть, что этого уже вполне достаточно, и отпускал провинившегося, не забыв при этом понизить его в должности или объявить его своим должником.
Долги с чиновников Ардатов тоже собирал довольно необычным образом. Деньги на данный момент не имели для него особой ценности, и потому он брал с должника не ассигнациями или золотом, а делом. Михаил Павлович заставлял провинившегося чиновника в короткий срок сделать ту или иную работу. В основном это касалось снабжения армии порохом, ядрами или провиантом. Так руками самих казнокрадов граф старался исправить их же ошибки и промахи.
Борьба Ардатова с вороватыми интендантами очень раздражала командующего Крымской армией, но при всем при этом Михаил Дмитриевич не мог отказать графу в находчивости при решении трудных вопросов. Поэтому, едва граф вернулся в ставку, Горчаков тотчас же пригласил его к себе и, коротко обрисовав сложившуюся обстановку, спросил мнение Ардатова о предстоящей операции.
– Конечно, наступать, Михаил Дмитриевич! Тут двух мнений быть не может, – убежденно произнес Ардатов, азартно склонившись над картой боевых действий.
– А где и какими силами предлагаешь наступать? – хитро спросил Горчаков. – На Федюхинские высоты, как предлагает Реад, или от Корабельной стороны, за что стоят Хрулев и Васильчиков? Скажу сразу, на оба варианта наступления у нас мало сил. Может, стоит подождать подхода курского ополчения и двух свежих полков в середине августа?
– Нет, – решительно произнес Ардатов, – курское ополчение и свежие полки нам понадобятся для других дел, а пока мы вполне сможем обойтись и своими силами.
– Как?! Побить французов нашими силами?! Да ты шутишь, Михаил Павлович? – воскликнул князь.
– Ну, насчет французов я пока этого не могу с уверенностью сказать, а вот что касается турок в Евпатории, то этот зверь нам вполне по зубам, – пояснил свою мысль Ардатов.
– Да там сорок тысяч солдат во главе с Омер-пашой, плюс английские офицеры и союзный флот. Я столько солдат дать не смогу, – убежденно сказал командующий. – А вдруг неприятель решит штурмовать наши позиции на Корабельной стороне? Ты об этом подумал?
– Для этого дела, думаю, хватит десяти тысяч.
– Да так ли?
– Так.
– Тогда, может, и сам за это дело возьмешься? – коварно спросил Горчаков, у которого от напряжения в горле перехватило: неуемный Ардатов сам лез в хитро расставленные генералом сети.
– Могу и я, если хочешь, Михаил Дмитриевич, но только вот цену запрошу хорошую.
– Какую цену? – насторожено спросил Горчаков, усиленно перебирая в голове различные варианты.
– Дашь пушек столько, сколько скажу, и две нормы пороху к ним. Да продовольствия двойную норму.
– Да ты, граф, меня без ножа режешь! У нас пороху всегда в обрез было. Вот только если у твоих друзей адмиралов позаимствовать, с кораблей?
– Не прибедняйся, Михаил Дмитриевич! Пороха скоро нам в достатке подвезут, об этом мне доподлинно известно. Так что не останешься ты без огневого запаса, – уверенно сказал Ардатов, но Горчаков только озабоченно покачал головой. – Да ты, никак, в моем слове сомневаешься, князь? Я что, порох для развлечений беру или чтобы французу продать, подобно некоторым подлым душам, которые врагу за нашими спинами корпию отпускают? – возмутился Ардатов.
От этих слов Горчаков сильно смутился. Он ничего не слышал о корпии, но быстро догадался, что разговор идет о новом графском разоблачении, и его передернуло.
«Наверное, только и пишет государю о творящихся здесь у меня беспорядках. Можно подумать, что у других командующих меньше воруют, – с горечью думал про себя генерал. – А что если действительно дать ему то, что просит, да и отправить на Евпаторию? Это он хорошо придумал, и главное, все мне на руку. И свое войско в целостности сохраню, и господам патриотам рот заткну. Царев посланник так захотел, вот и ешьте. А как обгадится в Евпатории господин граф, так гонору у него сразу поубавится, и не будет всюду совать свой нос. Решено, так и сделаю».
Горчаков изобразил на своем лице глубокое раздумье, как и подобает высокому государственному мужу, и выждал паузу.
– Я твоему слову, тезка, полностью верю и потому дам то, что просишь, но только тебе, если лично поведешь войско на Евпаторию, – наконец заговорил он, стремясь отрезать Ардатову пути к отступлению.
Но царский посланник и не пытался увильнуть в сторону.
– Договорились, – коротко сказал он, к тайной радости командующего.
– Вот и славно! Тогда мы это дело на завтрашнем совете утвердим окончательно, если ты, конечно, не против этого.
– Нет, Михаил Дмитриевич, я не против.
Так было положено начало евпаторийской операции, вся ответственность за подготовку которой полностью ложилась на плечи Ардатова.
Затевая нападение на Евпаторию, которую союзники обороняли исключительно силами сорокатысячного корпуса Омер-паши, Михаил Павлович, по сути дела, не изобретал ничего нового. Напасть на самую слабую часть войск антирусской коалиции в свое время планировал светлейший князь Меншиков, но в связи с его отставкой с поста командующего Крымской армией в декабре 1854 года идея так и осталась нереализованной. Ардатову о ней рассказал один из офицеров штаба армии, увидевший в государевом посланнике человека дела, а не пустых разговоров. Графу задумка понравилась, и, когда появилась возможность, он приступил к ее реализации.
В качестве главного исполнителя своих замыслов Ардатов выбрал полковника Попова, того самого, о котором он сам лестно отзывался в разговоре с императором прошлой зимой. Полковник действительно был способным человеком, но мышиная возня вокруг него сначала со стороны Меншикова, а затем и Горчакова не давала ему возможности проявить свои воинские таланты.
Когда Ардатов сказал полковнику о своем намерении поручить ему штурм вражеских укреплений Евпатории, Попов вспыхнул от радости и сразу же принялся разрабатывать план военных действий, чем очень сильно порадовал графа. Возложив всю черновую работу на плечи помощника, Ардатов занялся организацией разведки, от которой, по его твердому убеждению, зависела половина всего успеха в предстоящей операции. С этой целью граф направил к Евпатории казачьих разведчиков, поручив пластунам уточнить расположение турецких укреплений и вести непрерывное наблюдение за всеми действиями врага. Желая достоверно знать все, что творится внутри города, Михаил Павлович обратился за помощью к местным грекам. У них в Евпатории остались многочисленные родственники, которые страшно недолюбливали турецких оккупантов, жестоко притеснявших их по любому поводу. Все они были готовы к активному сотрудничеству с русскими и только ждали возможности отомстить своим обидчикам.
Вскоре Ардатов получил все нужные ему сведения, благодаря которым план наступления полковника Попова был подвергнут серьезной коррекции. Так, стало известно, что ранее пустовавший ров перед турецкими позициями неприятель наполнил водой, а ширина его была несколько больше, чем это значилось в прежних донесениях разведки.
Все приготовления русских к штурму Евпатории остались для врага тайной за семью печатями, в то время как сам Ардатов получал из стана врага самые свежие данные. Перед самым штурмом города выяснилось, что десять тысяч турецких пехотинцев срочно погрузились на корабли союзников и были вывезены из Евпатории, предположительно в Севастополь. Узнав об этом, Ардатов и Попов обрадовались. Сама судьба явно благоволила их планам.
Было пять часов утра, когда русские войска, скрытно приблизившиеся к турецким позициям, обрушили на врага шквальный огонь из полевых орудий и штуцеров. Извлекая уроки из прошлых неудач, Ардатов создал специальные штуцерные отряды, главной обязанностью которых являлось уничтожение орудийной прислуги противника, находясь вне зоны огня вражеских орудий.
С ужасным воем и грохотом обрушились русские ядра на вражеские позиции, вызвав сильную панику среди мирно спавших турок. С громкими криками и стенаниями метались турецкие солдаты под огнем канониров подполковника Гофмана, но стеки британских инструкторов быстро навели порядок в их рядах, и вскоре противник открыл ответный орудийный огонь.
Между русскими и турецкими батареями завязалась ожесточенная перестрелка, верх в которой оказался за русскими пушкарями. Развернув двадцать четыре батарейных и семьдесят шесть легких орудий, они в течение полуторачасовой перестрелки сумели привести к полному молчанию многие вражеские батареи, либо выбивая ядрами прислугу, либо повреждая сами орудия. Кроме этого, метким огнем канониров подполковника Гофмана было уничтожено пять вражеских пороховых складов, что нанесло большой ущерб турецким силам.
Не отставали в борьбе с вражеской артиллерии и штуцерные стрелки, которые расположились между батареями и вели плотный огонь в сторону врага. Их меткие выстрелы наносили большой урон вражеской прислуге, а если пули проходили мимо, то их пронзительный свист над головой заставлял турецких пушкарей сильно нервничать, отчего результативность их стрельбы была невысокой. Все это привело к тому, что турецкие орудия замолкали одно за другим.
Видя столь бедственное положение обороны Евпатории, на помощь пришли три британских парохода, стоявшие в это времени в гавани. Вначале они обрушили огонь своих орудий на позиции русских батарей, а затем подошли к берегу и стали обстреливать изготовившиеся к атаке русские пехотные колонны. В них входили четыре сотни спешившихся казаков и около батальона греческих добровольцев под командованием майора Коккинаки.
Наблюдавший за ходом сражения Ардатов очень встревожился, опасаясь, что огонь врага сможет сорвать штурм Евпатории, однако благодаря умелым действиям подполковника Гофмана все обошлось. Андрей Федорович вовремя заметил возникшую угрозу со стороны моря и, не дожидаясь указаний свыше, приказал развернуть против англичан две батареи. Гофман сам лично руководил этой артиллерийской дуэлью, и вскоре британские корабли были вынуждены отойти на середину бухты, откуда продолжили обстреливать берег.
Стремясь спасти положение и не дожидаясь, когда русская пехота пойдет на штурм Евпатории, турки решили упредить их решительной контратакой. С этой целью из города на дорогу в Саки вышли три эскадрона турецкой кавалерии, имея задачу атаковать русскую пехоту с фланга и сорвать наступление на ослабленные оборонительные позиции Евпатории.
Этот маневр не остался незамеченным со стороны полковника Попова, находившегося вместе со штурмовыми колоннами. Едва только возникла угроза удара во фланг, как стоявшие в прикрытии два батальона Азовского полка были развернуты в каре и двинулись на врага, грозно ощетинившись штыками.
Как только турецкая конница приблизилась на расстояние выстрела, азовцы дружно встретили противника густым ружейным огнем. Раз за разом из стройных рядов русской пехоты гремели дружные залпы, приводившие вражеских всадников в трепет. Бросившись в атаку на каре азовцев, турки на полпути стали заворачивать головы своих коней и под громкие крики стрелков поспешили ретироваться.
Еще не успела отойти вражеская конница, как русские штурмовые колонны бросились на штурм города. Первыми, под треск барабанов, с развевающимися знаменами бежали греческие добровольцы, твердо верившие в скорую победу. Турки попытались остановить их оружейным огнем, ведя его с крыш и из-за заборов близлежащих домов, но безрезультатно. Не обращая внимания на выстрелы, греческий батальон уверенно шел вперед.
Добровольцы уже преодолели больше половины пути, когда на помощь туркам пришло подкрепление. Это были новые пушки под командованием британских офицеров. Прекрасно сознавая всю опасность создавшегося положения, англичане решительно оттеснили турок в сторону и сами встали за орудийные лафеты.
Вражеская картечь обрушилась на греческих добровольцев в тот момент, когда они приблизились ко рву, заполненному водой. Передние ряды батальона, уже до этого понесшие потери от ружейного огня турок, буквально споткнулись, уткнувшись в невидимый барьер, и остановились в нескольких шагах от препятствия. Возник критический момент всего сражения. Многие из добровольцев были ранены или убиты, в том числе и сам майор Коккинаки, шедший в первых рядах колонны. Казалось, еще минута, и греки дрогнут и отступят, но мощное «ура» идущих в атаку казаков, раздавшееся за их спинами, переломило эту опасную ситуацию. Подхватив выпавший из рук убитого знаменосца штандарт с ликом Христа, прапорщик Паподаки смело бросился ко рву. Его примеру последовали остальные добровольцы, начавшие решительно перебираться через ров по принесенным с собой настилам или штурмовым лестницам.
Мужественные действия пехоты были поддержаны огнем двух легких батарей капитана Крамского. Как только добровольцы пошли в атаку, артиллеристы оставили свои прежние позиции и, выдвинув пушки далеко вперед, открыли убийственный огонь по противнику. Картечные залпы батарей быстро смели с крыш и заборов засевших там вражеских стрелков, заставив покинуть свои позиции.
Благодаря этой своевременной огневой поддержке штурмовые колонны полковника Попова смогли без долгой задержки преодолеть широкий ров и ворваться в город. В первые же минуты сражения между русскими и турками развернулась ожесточенная борьба. Противники яростно бились врукопашную за каждый дом, за каждое строение, за каждый перекресток, которые по нескольку раз переходили из рук в руки. Обладая численным перевесом, солдаты султана не собирались просто так сдавать русским свои позиции и готовы были биться до конца.
В сложившихся условиях штурмовым колоннам русских солдат срочно требовалось свежее подкрепление. Как ни храбро бились греческие волонтеры майора Коккинаки и казаки полковника Федорцова, они не могли полностью сломить сопротивление противника. Срочно требовалось подкрепление, и оно подоспели благодаря новшеству, примененному графом Ардатовым. В каждой из колонн имелись специальные дымовые шашки, которые по приказу графа следовало зажечь в тот момент, когда роты прорвут оборону противника и нужно будет вводить в дело резерв.
Применение столь необычного способа подачи информации встретило полное непонимание среди командиров атакующих колонн, предпочитавших иметь дело с привычными эстафетными донесениями. Возможно, в какой-то мере они были и правы, но Михаил Павлович хорошо помнил роковую заминку французов при штурме батареи Жерве, когда прорвавшемуся отряду врага вовремя не было послано подкрепление. Поэтому Михаил Павлович, не желая дать врагу ни одного лишнего шанса на победу, самым решительным образом настоял на своем.
Едва только дымные столбы взвились в воздух, на наблюдательном пункте Ардатова раздались радостные возгласы. Тяжелое бремя неизвестности, все это время давившее на плечи Ардатова, спало, и его сердце с удвоенной силой забилось в предвкушении победы. Граф отдал приказ адъютанту, и два батальона Азовского полка под командованием генерал-майора Орлова устремились к Евпатории.
Одновременно с этим Ардатов придвинул к Евпатории артиллеристов подполковника Гофмана. Грамотно выбрав новую позицию, они сосредоточили свой огонь по главной улице города, поделившей Евпаторию на две части. В результате этих действий турки уже не могли использовать свое численное преимущество при отражении русской атаки. Всякий раз, едва только пытались прийти друг к другу на помощь, они попадали под губительный огонь русских канониров, опустошавший картечью ряды султанских аскеров. Напрасно их офицеры и английские инструкторы гнали в бой своих подопечных. Линия смерти, проведенная русскими артиллеристами, была непреодолима.
Так, постепенно, медленно, но верно, один за другим участки Евпатории переходили под контроль русских сил, и все чаще и чаще раздавалось громкое русское «ура!», как предвестник скорой победы. Как ни гневался комендант Евпатории Карим-паша, принявший командование корпусом вместо отбывшего на Кавказ Омер-паши, чаша весов в этом сражении неудержимо склонялась на сторону русских.
Стремясь не допустить полного разгрома турок, к Евпатории вновь приблизились английские пароходы, но и на этот раз они мало чем смогли помочь. Как только корабли противника подошли к берегу, они были немедленно обстреляны станковыми ракетами, специально взятыми подполковником Гофманом. За время войны его подчиненные получили хорошую практику по стрельбе станковыми ракетами, и командир не упустил возможности, вновь применить их против врага.
Запущенные со станков ракеты ложились так густо и точно, что на одном из кораблей противника вспыхнул пожар, а у другого от удачного попадания была повреждена труба и возникли неполадки в паровой машине. Столь удачная стрельба русских заставила противника ретироваться, но, как выяснилось, ненадолго. Прошло меньше часа, и со стороны Севастополя к Евпатории подошла грозная армада кораблей. Развернув в сторону берега свои смертоносные борта, они обрушили шквал ядер и бомб на городские строения. Осознав, что удержать город уже невозможно, неприятель решил стереть его с лица земли, оставив русским одни горящие руины.
К этому времени сражение за Евпаторию приближалось к своему финалу. Преодолевая упорное сопротивление врага, штурмовые колонны полковника Попова отбросили неприятеля к берегу моря и принудили его сложить оружие. Победа была полной. Лишь малой части турок во главе с раненным в ногу Карим-пашой и с несколькими британскими инструкторами удалось погрузиться на баркасы и отплыть в море. Все остальные либо сложили оружие, либо погибли во славу правителя Блистательной Порты.
Едва только Карим-паша покинул Евпаторию, как началось избиение турецкими солдатами английских инструкторов, не успевших бежать с пашой на баркасах. С огромной радостью они обращали свое оружие против тех, кто еще совсем недавно преподавал им уроки жизни с помощью стеков и увесистых палок.
Колонны пленных уже потекли в русский тыл широкой рекой, когда загрохотали пушки подошедших со стороны Севастополя вражеских кораблей. Ощетинившись жерлами своих многочисленных пушек, они с ужасающей методичностью изрыгали из себя гудящую смерть, стремясь внести ложку дегтя в бочку русской победы.
Самым простым и разумным выходом в этой ситуации был бы отвод русских войск от города и терпеливое ожидание того момента, когда у вражеских канониров закончится порох и они уйдут восвояси. Однако Михаил Павлович считал себя ответственным перед жителями Евпатории и, не желая допустить гибель мирного населения, приказал артиллеристам Гофмана незамедлительно вступить в бой против вражеской армады.
Огневое противостояние между сторонами продлилось около сорока минут, и русские пушкари вновь показали свои отличные боевые навыки. Уже после первых залпов ядра стали падать вблизи парусников и пароходов противника, а затем и поражать их. Получив несколько весьма существенных повреждений, корабли коалиции покинули бухту Евпатории, напоследок засыпав русских артиллеристов градом бомб. Город был спасен от неминуемого разрушения, но это стоило жизни многим русским артиллеристам вместе с их командиром, получившим смертельное ранение.
Освобождение Евпатории и взятие в плен свыше двадцати тысяч пленных произвели эффект разорвавшейся бомбы. Русские войска наконец одержали полную и безоговорочную победу над войсками коалиции. Пусть даже была разгромлена самая слабая часть вражеского воинства – турки, – но это была победа, в результате которой был освобожден ранее утраченный русский город.
За этот бой полковник Попов был произведен государем в генерал-майоры и награжден орденом святого Георгия третьей степени. Командующего Крымской армией Горчакова награды также не обошли стороной. За умелое руководство армией князь был награжден орденом святого Владимира второй степени, чем Михаил Дмитриевич остался вполне доволен. Самого Ардатова царь удостоил более скромной награды, ордена святой Анны первой степени с мечами.
Однако весть об этом не застала графа в Бахчисарае: он покинул войска на другой же день после освобождения Евпатории из-за срочного известия, пришедшего из Азова с фельдъегерем. Там были собраны и приведены в полную готовность семь пароходов, реквизированных Ардатовым у волжского купечества и в разобранном виде переправленных на Дон. Вернее сказать, в разобранном виде туда были доставлены паровые машины, а сами пароходные остовы были переправлены волоком через Маныч, древнее гирло между двумя великими русскими реками.
Имея удачный опыт по использованию пароходов в качестве брандеров, Ардатов страстно желал повторить его против вражеского флота. Находясь зимой в Петербурге, он имел возможность общаться с офицерами Балтийского флота, тщательно отбирая из них кандидатов в экипажи брандеров. Отбор этот строился исключительно на добровольных началах – это было главное кредо Ардатова. К его удивлению, желание принять участие в столь опасном, но очень важном деле изъявило множество моряков. Все хорошо знали, что Ардатов полностью исполнил все взятые на себя обязательства по отношению к семьям погибших, и потому были готовы рискнуть собой без всякой оглядки.
Граф так страстно отнесся к этому проекту, что экипажи кораблей были сформированы в марте и уже с апреля находились в Азове в ожидании прибытия волжских пароходов. Без всякой раскачки они принялись проводить испытания своих кораблей, тщательно изучая их особенности и всячески приспосабливаясь к ним. Пароходы можно было использовать уже в начале июня, но вся загвоздка заключалась в оснащении брандеров. Готовя новое нападение на вражеский флот, Ардатов категорически настоял, чтобы все пароходы были оснащены исключительно шестовыми минами, которые лучше всего наносили смертельные повреждения любому кораблю, паровому или парусному. Из-за особенностей русского снабжения доставка мин в Азов задерживалась, и намертво прикованный к Севастополю граф мог только метать бумажные молнии, грозя ужасными карами виновникам задержки.
После отражения вражеского штурма Ардатов моментально занялся нуждами своих брандеров, и его появление в Азове сразу дало нужный результат. Брандеры получили мины в нужном количестве, и командир отряда, капитан второго ранга Колотовский, отрапортовал графу о своей скорой готовности прибыть в Керчь. Здесь, по мнению Ардатова, брандеры должны были оставаться до прибытия второй части отряда, десяти других пароходов, экипажи которых еще только приступали к ходовым испытаниям.
Михаил Павлович спешил в Керчь на встречу с Колотовским и совершенно не предполагал, какой сюрприз готовила ему судьба. Обозленное потерей Евпатории союзное командование решило нанести русским ответный удар, и местом этого удара стала Керчь. За сутки до прибытия русских брандеров в Керчь туда отбыл коалиционный флот, состоявший из одного линейного французского корабля, пяти паровых фрегатов и шести корветов под командованием адмирала Брюа и четырех линейных и десяти паровых фрегатов во главе с адмиралом Лайонсом. Союзники собирались высадить десант под командованием генерала Броуна, в распоряжении которого было семь тысяч человек из дивизии генерала Отмара при восемнадцати орудиях, три тысячи английских пехотинцев из бригады генерала Камерона при шести орудиях и полуэскадрон гусар. Кроме них был еще турецкий отряд в десять тысяч человек под командованием Рашид-паши, которому отводилась чисто вспомогательная роль.
Нисколько не опасаясь противодействия со стороны русского флота, союзники встали у мыса Такиль, выискивая подходящее место для высадки десанта. Все это делалось обстоятельно и неторопливо, отчего высадка пехоты началась в третьем часу пополудни между Камыш-Буруном и Амбелаки.
На берег уже успели сойти шотландская бригада Камерона и турецкий отряд Рашид-паши, когда дозорные, наблюдавшие за горизонтом, заметили пароходные дымки. Это со стороны Азова к Керчи приближался отряд ничего не подозревавшего капитана Колотовского. Отрабатывая навыки атаки врага на море, он вел свои пароходы косой линией, из-за чего они как бы накатывались широкой волной на стоявшие у берега корабли коалиции.
Желая создать для команд брандеров условия, максимально приближенные к боевой обстановке, Колотовский перед выходом из Азова приказал установить на всех кораблях шестовые мины. Единственное, чем не были оснащены корабли брандерного отряда, так это весельными шлюпками, предназначенными для спасения экипажа судна после столкновения с целью. Их предполагалось получить в Керчи после прибытия в порт.
Ардатов не зря назначил командиром отряда брандеров именно Колотовского. Капитан второго ранга был ярый фанатик порученного ему дела. Он собирался уничтожать вражеские корабли при любых условиях и обстоятельствах, и данный фактор сыграл ключевую роль в событиях, развернувшихся под Керчью.
Едва только стало ясно, что на пути отряда находится вражеский флот, как Колотовский, не колеблясь ни секунды, принял решение атаковать врага с ходу, полностью презрев возможность собственной гибели.
– Ребята! – обратился командир к двум своим товарищам. – Перед нами британский флот. У нас нет спасательных шлюпок, но несмотря на это, я намерен немедленно его атаковать. Если кто не согласен с моим решением, пусть прыгает за борт. Не обижусь. Мне только больше чести будет!
Никто из экипажа брандера не воспользовался предложением своего капитана.
– Двум смертям не бывать, а одной не миновать, – изрек мичман Нифонтов, в глазах которого заблестел лихорадочный азарт смертельного боя.
– Сыграем в орлянку с господами британцами. Давно у меня на них руки чешутся! – поддержал товарищей лейтенант Кобелев, чем вызвал радостную улыбку у командира.
– Тогда подать кораблям сигнал «делай как я», – приказал Колотовский и решительным движением повернул штурвал судна, бросая свой корабль в атаку на неприятеля.
Ни один из экипажей ведомых Колотовским брандеров не отказался повиноваться приказу своего командира, хотя у каждого из них была возможность уклониться от атаки под благовидным предлогом отсутствия шлюпок.
Для многих из русских моряков внезапная встреча с противником была сильным потрясением, хотя они к ней целенаправленно готовились вот уже несколько месяцев. Еще большим угнетающим фактором являлось отсутствие шлюпок, что делало шанс спасения после взрыва близким к нулю. Было очень страшно, но честь и долг перед Родиной, а также страстное желание поквитаться с ненавистными врагами, отодвинули все иные душевные помыслы далеко назад. Брандеры все как один повторили полученный от командира сигнал и пошли на сближение с врагом. Наступил решающий час испытаний.
Первыми, кто отреагировал на возникшую опасность, были британские канонерки стоявшие вдоль береговой линии. По замыслу английского адмирала они должны были прикрывать своими пушками высадку англо-французского десанта, так как благодаря низкой осадке могли приблизиться к берегу на максимально возможное расстояние.
Разогнав первыми выстрелами казачий пикет, английские дозорные стали внимательно наблюдать за Павловской батареей, со стороны которой ожидалось появление русских войск. Заметив приближение неизвестных пароходов, британцы некоторое время колебались в раздумье, а затем на их мачтах взвились сигналы, предупреждающие эскадру об опасности. Корабли коалиции дружно отрепетовали полученное известие, но вместо боевой готовности к отражению вражеской атаки на судах возникла тихая паника, которая быстро разрасталась. Все дело заключалось в том, что, убаюканные своим всесилием, союзные суда не были готовы к отражению атаки русских брандеров. На парусных кораблях были свернуты паруса и снасти, а на пароходах не были разведены в полную силу котлы. Оставалось надеяться на меткость союзных комендоров и на госпожу удачу.
Едва приближающиеся к эскадре корабли были квалифицированы дозорными как русские брандеры, как все корабли коалиции открыли хаотичный огонь, который ни в какой степени не представлял серьезной угрозы для пароходов Колотовского. Напрасно линейные корабли и фрегаты извергали из себя мощные бортовые залпы. Их ядра и бомбы попадали куда угодно, только не в цель. Маленькие и юркие пароходики всякий раз успевали покинуть то место, куда стреляли вражеские канониры. Лишь только одно ядро, как бы в насмешку над всей союзной эскадрой, угодило в борт головного парохода, на котором шел Колотовский, не причинив большого ущерба. Еще через некоторое время на других пароходах были сбиты труба и мачта, но попадания эти носили скорее случайный характер. Офицеры бегали вокруг канониров, обрушивая на их головы гневные потоки криков и угроз, но это мало помогало делу.
Капитан Колотовский сразу определил свою цель атаки среди стоявших на якоре кораблей противника. Им стал стодвадцатипушечный корабль «Фридлянд», на котором располагались главные силы первой бригады генерала Ниоля, еще не успевшие съехать на берег. От его бортов только отошли первые шлюпки, наполненные солдатами, одетыми в синие мундиры.
– Проклятье! Так они все успеют удрать от меня! – гневно воскликнул Колотовский, пытаясь определить количество оставшихся на борту солдат.
– Не торопитесь, Николай Сергеевич, – подал голос мичман Нифонтов, также наблюдающий за врагом в подзорную трубу. – Это только первая партия. На берегу синюков не видно.
Командир головного брандера согласно кивнул головой: синие мундиры на берегу явно не просматривались.
– Прикройтесь, сейчас будет жарко! – крикнул Колотовский своему помощнику и был прав: брандер вступил в зону ружейного огня.
Штуцерные пули глухо забарабанили по корпусу судна, дружно выпуская из защитных заграждений желтые струйки песка, корежа деревянную обшивку судна. Свинцовая смерть отчаянно стучалась в рубку корабля, но капитан не обращал на нее никакого внимания. Цепко ухватив рулевое колесо, он упорно вел свой брандер к цели, вцепившись в свою жертву смертельной хваткой.
Расстояние между кораблями быстро сокращалось. В очередной раз с борта «Фридлянда» гулко ударили корабельные пушки, но все ядра и бомбы упрямо пролетели мимо маленького парохода, поскольку он оказался в мертвой зоне поражения. Крики ужаса и отчаяние раздались на палубе корабля при виде неотвратимо надвигающегося русского брандера, до которого оставались последние метры. В огромном корпусе вражеского корабля Колотовский выбрал то место, где согласно морскому уставу должна была находиться главная крюйт-камера. Получив последнюю порцию ружейных выстрелов, брандер мягко скользнул к носу французского корабля, и в тот же миг раздался сильный взрыв.
Судьба часто бывает благосклонна к тем, кто идет в бой, презрев опасность, а к тем, кто не задумываясь ставит на кон свою жизнь, благосклонна вдвойне. У Колотовского получилось все так, как он и задумал, хотя подобное бывало очень редко. От взрыва мин, размещенных на носу брандера, в пороховой камере французского корабля возник пожар, и уже через несколько секунд огромный корабль взлетел на воздух.
Гибель линейного корабля была поистине феерическим зрелищем. Сильный взрыв в одно мгновение разметал в разные стороны тяжелые мачты судна вместе с различными фрагментами такелажа и корпуса, вперемешку с людскими телами. Увиденное настолько завладело вниманием союзников, что на некоторое время они позабыли о русских, а когда вспомнили, то на их кораблях вновь разнеслись крики тревоги и отчаяния.
Второй русский брандер, следовавший за пароходом Колотовского, уже выходил на угол атаки, быстро накатываясь на стодвадцатипушечный британский «Трафальгар», стоявший чуть в стороне от «Фридлянда».
К вящему ужасу англичан, с их кораблем происходило то же самое, что несколькими минутами назад произошло с товарищами по оружию. Напрасно британский гигант пытался отогнать от себя русского овода, отчаянно изрыгая потоки ядер и пуль. Словно заговоренный неведомой магией, русский брандер неотвратимо приближался к массивному корпусу «Трафальгара», дабы нанести свой смертельный удар.
Пока он преодолевал последний отрезок своего нелегкого пути, с борта британского красавца раздавалась жуткая какофония человеческих голосов. Взрыв мин брандера на какое-то мгновение заглушил людские крики, но вскоре они послышались снова, ибо никто из находившихся на борту корабля людей не хотел умирать.
Бог хранил «Трафальгар», вернее сказать, часть его экипажа, которой удалось спастись во время гибели судна. Командир брандера лейтенант Корсаков сделал все правильно и подорвал именно ту часть корпуса, где находился пороховой погреб, но сильного взрыва той же силы, который уничтожил «Фридлянд», не произошло. Через огромную пробоину в корпус «Трафальгара» хлынули морские волны, которые стали для англичан и спасительными, и губительными. В мгновение ока весь находящийся порох был основательно залит, и благодаря этому крюйт-камера осталась цела. «Трафальгар» избежал страшных объятий всепожирающего огня, но был обречен на скорую гибель в пучине вод. Многим английским матросам удалось разминуться с клокочущей смертью благодаря умению плавать, чего нельзя было сказать о солдатах второй бригады генерала Бретона. В страшной суматохе, охватившей гибнущий корабль, удалось спустить малое количество шлюпок, ставших спасением для тех, кому посчастливилось сесть в них. Все остальные пошли на дно вместе с «Трафальгаром», ибо такова была их планида.
Линейный корабль ее величества королевы Виктории еще отчаянно боролся за лишние минуты своего существования, а русские брандеры уже приближались к новым целям. «Лондон» и «Маренго» стали новыми жертвами питомцев графа Ардатова, и притом почти одновременно. Так получилось, что они оказались прямо по курсу русских брандеров. Вражеский флот продолжал вести беспорядочный огонь по русским кораблям в яростной надежде уничтожить хоть один из приближающихся к ним брандеров, однако все было напрасно. Очередные мстители прорвались сквозь огневой заслон кораблей коалиции и уверенно протаранили свои цели. Два громких взрыва прогремели в керченских водах с интервалом чуть более пяти минут, и неприятельский флот лишился своих лучших представителей паровых кораблей. Русские мины так основательно разворотили их борта, что экипажам не оставалось ничего другого, как покинуть свои корабли.
Английский линейный корабль «Британия» благодаря своему расположению в стороне от других союзных линейцев получил некоторое преимущество во время русской атаки. Перед капитаном корабля стояла важная дилемма: рубить якоря и на имевшихся парусах попытаться уйти от врага или остаться на месте, но успеть выгрузить хотя бы часть имевшейся на борту пехоты, ради которой русские моряки и рисковали своими жизнями.
Капитан «Британии» Джеймс Фергюссон самоотверженно выбрал второй вариант, решив пожертвовать своим кораблем ради успеха общего дела. Убедившись, что ядра его корабля не способны поспеть за быстрым противником, он отдал приказ спускать на воду шлюпки. Оценивая расположение союзных кораблей, Фергюссон сделал логический вывод, что следующей жертвой русской атаки будет либо винтовой фрегат «Линс», расположенный прямо по курсу очередного русского парохода, исполняющего роль брандера, либо корвет «Агамемнон», находившийся чуть правее. В любом случае, чтобы добраться до «Британии», русскому капитану придется подставлять свой борт английским пушкам, а это было большим риском. Основываясь на этих здравых расчетах, капитан Фергюссон и отдал приказ о спуске шлюпок, однако не учел реакцию русского мичмана Малькова, который, подобно своему командиру Колотовскому, был нацелен только на нанесение максимального урона врагу. Заметив, что на борту «Британии» находится французская пехота, он, не раздумывая ни секунды, изменил курс своей атаки и направил брандер на новую цель.
Храбрецам везет. Эту истину уже доказал сегодня Колотовский, и ее же подтвердил молодой мичман. Его решение атаковать «Британию» вызвало сильное удивление и замешательство у комендоров «Линса». В результате они сильно промедлили с открытием своего огня и позволили русскому брандеру выиграть несколько драгоценных минут.
Желая остановить продвижение русского смертника и уберечь «Британию» от атаки, все находившиеся вблизи корабли эскадры открыли по нему торопливый огонь. Состязание атакующего брандера с грохочущей и ревущей смертью обострилось с удвоенной силой. Малые и большие корабли европейской армады торопливо палили по юркому суденышку, посмевшему бросить им столь дерзкий вызов. Все то короткое время, пока брандер продвигался к своей цели, вокруг него стоял целый лес водяных столбов от падений вражеских бомб. Несколько ядер, угодивших в пароход, сильно искорежили его палубные надстройки и даже частично разрушили защитную баррикаду из мешков с песком. Угоди хоть одно ядро в мины, находившиеся на носу брандера, и союзная эскадра могла бы вздохнуть свободно, но этого не произошло. Избитый и израненный пароход все же прорвался к стодвадцатипушечной «Британии» и протаранил ее.
Британская крюйт-камера и на этот раз уцелела от взрыва адской машины инженера Якоби, однако то, что творилось на палубе корабля, было в сто раз хуже. Все беды корабля начались со спуска корабельных шлюпок. Для французских пехотинцев, находившихся на борту «Британии», гибель их товарищей при взрыве «Фридлянда» была сильнейшим шоком, который еще больше усилился при виде тонущих солдат с «Трафальгара». Поэтому, когда британцы начали спускать шлюпки, французские пехотинцы, среди которых было большое количество зуавов, решили, что настала их последняя минута. Звериное чувство страха за свою жизнь выплеснулось из солдат с такой жуткой силой, которую уже ничто не могло остановить. Не слушая приказов своих офицеров и команд матросов, пехотинцы неуправляемой толпой ринулись к шлюпкам, сминая все на своем пути.
Возможно, британские моряки с французскими офицерами кулаками, саблями и тростями смогли бы остановить эту людскую массу и привести ее в чувство, но вид русского брандера, неудержимо идущего на «Британию», сводил на нет все их мужественные усилия. За обладание корабельными шлюпками началась борьба, которая быстро переросла в жестокую потасовку, логичным финалом которой стало пролитие крови. Как только это свершилось, зуавы сделались окончательно неуправляемыми, и корабль был обречен. Спасти его могло лишь только чудо в виде немедленной гибели русского брандера, но фортуна упрямо продолжала смотреть мимо «Юнион Джека» и французских императорских орлов.
Взрыв, потрясший корпус судна, известил о начале последнего акта этой скоротечной трагедии. Уже никто из находящихся на борту людей не думал о спасении корабля, всех занимала только собственная судьба. Ужасные сцены насилия разыгрывались сначала на палубе «Британии», а затем в море вокруг гибнущего корабля. Люди с остервенением дрались буквально за все, что могло продлить их существование: сначала за место в шлюпке, затем за кусок дерева, способный спасти тонущего человека, и в довершение всего – за простую возможность держаться на поверхности воды, при этом нещадно топя друг друга. Стоит ли удивляться, что число французских солдат, погибших на «Британии», мало уступало числу погибших на «Фридлянде».
После подрыва «Британии» и разыгравшейся затем трагедии на воде действия последних русских брандеров были уже не так заметны. Пока весь союзный флот пытался потопить брандер Малькова, два русских парохода атаковали девяностопушечный винтовой корвет «Агамемнон» и шестидесятипушечный корвет «Шарлемань», по воле судеб оказавшиеся на пути их следования.
Старшему лейтенанту Белецкому, командиру брандера, идущего на таран «Агамемнона», посчастливилось повторить боевую удачу капитана Колотовского. В результате столкновения с кораблем противника произошел взрыв крюйт-камеры, и новейший британский винтовой корвет моментально затонул вместе со всем своим многочисленным экипажем.
Французскому корвету «Шарлемань» повезло куда больше. Хотя русские мины и основательно пробили его борт, вся сила взрыва обратилась против русского парохода, буквально расколов его пополам. Сам же корвет, зачерпнув бортом большое количество воды, смог удержаться на поверхности моря в полузатопленном состоянии. Ради спасения судна матросы вынуждены были сбросить с него все, включая пушки и весь запас ядер, бомб и пороха.
Когда отгремели последние взрывы, чувство страха охватило английских и французских моряков. Глядя на морское пространство, обильно усеянное обломками погибших кораблей, все моряки эскадры адмирала Брюа стали истово славить Господа за то, что их миновала сия скорбная чаша.
Внезапное нападение русских моряков на вражескую эскадру смогло полностью сорвать высадку вражеского десанта под Керчью, поскольку из семи тысяч французских пехотинцев, находившихся на линейных суднах, удалось спастись чуть более полутора тысячам, а все остальные, вместе с генералами Ниолем и Бретоном, погибли среди морских вод.
После столь масштабных потерь генералу Броуну не оставалось ничего другого, как отдать приказ о срочной эвакуации на корабли ранее высаженных солдат. Четвертый линейный корабль «Куин», прикрытый со стороны моря цепью паровых канонерок, спешно принимал в свои недра шотландцев. Дети гор с большой опаской грузились на корабль, постоянно бросая тревожные взгляды на север, в страхе перед возможным появлением новых русских брандеров. По иронии судьбы, огромный британский парусник, избежавший атаки брандеров, во время нападения был абсолютно пуст. Весь привезенный им десант успел сойти на берег.
Потеря свыше шести тысячи человек под Керчью после неудачного штурма Севастополя и оставления Евпатории вылилась в большой политический скандал, разразившийся в Лондоне и Париже. Императору Наполеону и лорду Пальмерстону требовалось быстро объяснить причины столь масштабных неудач, постигших коалиционные войска в Крыму. И если губительные последствия атаки брандеров в прошлом году в глазах общественности еще можно было как-то преуменьшить, то закрыть фиговым листком срам от нынешнего нападения врага было невозможно. Столь масштабные потери армии можно было объяснить только наличием у русских чудо-оружия, благодаря которому русский флот, на котором европейцы поставили жирный крест, смог внезапно нанести столь существенный урон самому могучему флоту в мире.
Желая спасти свою репутацию, адмиралы коалиции в один голос стали уверять, что, вне всякого сомнения, на брандерах, атаковавших их корабли, находились люди, приговоренные за свои проступки к смерти. Русский царь Николай каким-то чудовищным образом сумел заставить их сесть на начиненные динамитом пароходы и атаковать ничего не подозревавших английских и французских моряков. Эту наглую ложь немедленно подхватили представители свободной прессы, постаравшиеся основательно извратить произошедшие события на страницах своих газет. Французские и английские репортеры принялись соревноваться между собой в фантазиях насчет причин, побудивших экипажи брандеров атаковать корабли эскадры. Тут были и смертники, прикованные к штурвалу парохода цепями, и зажженные свечи посреди бочек с порохом, и прочая бульварная атрибутика, в которую просвещенные читатели охотно верили. Да и как не поверить, если все это было так похоже на правду, которую они желали услышать!
Проглотив удобную наживку, англичане и французы начали наперебой осуждать бездушие русского монарха. Больше всего лондонцев и парижан занимал вопрос, кого русский царь посадит на брандеры в следующий раз – закоренелых каторжников или умалишенных, – ведь никакой здравомыслящий человек не согласиться управлять кораблем-«смертником».
Однако, что бы ни говорилось, керченская атака русских моряков породила сильный страх среди неприятеля. С этого дня весь союзный флот, начиная от простых матросов и кончая адмиралами, как огня стал бояться русских брандеров.

Глава V. В горах и в песках

Перед тем как начать давно запланированное летнее наступление, русский император решал довольно непростую кадровую задачу с назначением нового наместника на Кавказе. Прежний наместник, князь Михаил Сергеевич Воронцов, неплохо справлялся со своими обязанностями, но был вынужден оставить свой пост по состоянию здоровья. Долгие годы семидесятипятилетний Воронцов верой и правдой служил своему государю, но в ноябре 1854 года серьезно заболел, и пост наместника оказался вакантным. По давно сложившейся традиции на этот пост назначались либо члены царской фамилии, такие, как великий князь Михаил Николаевич, либо высокородные аристократы, такие, как князь Михаил Воронцов или Александр Барятинский. Не будь сейчас столь страшной войны, Николай Павлович легко бы продолжил эту традицию, но сейчас ему был нужен особый человек, на плечи которого можно было возложить столь трудную миссию, как летнее наступление.
Подобная щепетильность царя была обусловлена довольно прозаической причиной – нехваткой войск. Нет, солдаты, слава богу, у русского императора были, но больше того числа, которым располагал кавказский корпус, царь дать не мог. Войска были нужны в Крыму, на западной границе России, в Прибалтике, под Петербургом, а также в далеком Оренбурге, для организации индийского похода.
Русских сил на Кавказе вполне хватало как для отражения наступления турецких войск, так и для борьбы с Шамилем, но их было совершенно недостаточно для организации победоносного наступления на Анатолию. Так считал прежний наместник Кавказа Михаил Воронцов, того же мнения были полные генералы во главе с князем Горчаковым и графом Орловым, которые напрямую связывали успех летнего наступления на Карс с получением Кавказским корпусом дополнительных сил. Когда же император отказывал в предоставлении свежих полков, то они в свою очередь отказывались принимать командование Кавказским корпусом, и Николай Павлович был вынужден терпеть этот тихий генеральский саботаж.
Для успешного осуществления своего стратегического замысла Николаю был нужен полностью посторонний человек, который бы без всяких пререканий в точности выполнил бы его приказ и при этом не смел просить дополнительных войск. Император долго корпел над этой задачей, но все же сумел разрешить ее. После тщательного изучения всевозможных кандидатов царь остановил свой выбор на генерале Николае Николаевиче Муравьеве, командире гренадерского корпуса. Это человек не был столь знатного происхождения, как его предшественники, и назначение на столь высокий пост было для него подобно манне небесной.
Когда на личном приеме император объявил генералу о его новом назначении, Муравьев сначала не поверил своим ушам, а затем с радостью согласился с назначением на столь важный пост, горячо заверив государя, что не подведет и постарается полностью оправдать оказанное ему высокое доверие. Потом, во время детальной проработки своей новой задачи, генерал тоже попытался заикнуться об усилении Кавказского корпуса, но Николай тут же одернул Муравьева, заявив о необходимости решать возложенную на него задачу теми силами, которые уже имелись. Николай Николаевич сразу осекся и больше этого вопроса в беседе с царем не поднимал. Вскоре он отбыл на Кавказ для организации летнего наступления.
Главные турецкие силы, противостоящие Кавказскому корпусу русских, были сосредоточены в анатолийском городе Карсе, который представлял собой неприступную крепость. По крайней мере, так горделиво заявляли репортерам британские военные строители, под руководством которых в течение полугода турки проводили работы по укреплению карских позиций.
К началу лета 1855 года гарнизон крепости насчитывал свыше двадцати тысяч солдат под командованием Вассыф-паши, который, что называется, смотрел в рот британскому генералу Уильямсу, присланному в Карс из Индии по секретной договоренности с англичанами. Кроме гарнизона Карса в распоряжении турок были двенадцатитысячный отряд башибузуков Вели-паши, стоявший под Баязетом, и полуторатысячный гарнизон Эрзурума, прикрывавший тылы Анатолийской армии.
Общая численность русского корпуса на Кавказе составляла двадцать одну тысячу пехотинцев, три тысячи драгунов и такое же число казаков. Число орудийных стволов насчитывало девяносто один, и большая часть из них относилась к легкой артиллерии.
Главным помощником и наставником вновь прибывшего командира Кавказского корпуса и по совместительству наместника Кавказа был начальник иррегулярной конницы генерал Яков Петрович Бакланов, подлинный русский богатырь и телом, и отвагой, который в конце шестого десятка лазил со своим вестовым и двумя-тремя пластунами ночью по оврагам и кустарникам под ногами у неприятельских часовых. «Если струсишь, – видишь вот этот мой кулак? – так я тебя этим самым кулаком и размозжу!» – говорил он своим казакам, которые его обожали и восторгались тем, что он ни разу никого не отдал под суд, а все вершил по совести.
Во многом благодаря его мужеству и храбрости в прошлом году русские войска смогли отстоять Кавказ, и в новом, 1855, году генералу предстояло много славных свершений. Предвидя скорое наступление Кавказского корпуса на Карс, Бакланов еще в начале апреля, до прибытия на Кавказ Муравьева, вторгся на турецкую территорию и занял Аджан-Кале, важный стратегический пункт севернее Карса.
Не дожидаясь указаний свыше, генерал лично провел рекогносцировку окрестностей крепости и по достоинству оценил силу и мощь вражеских укреплений. В сопровождении десятка казаков, Бакланов ночью подползал к передней линии постов противника и проводил скрытное наблюдение, желая составить личное мнение о силе и слабости неприятеля.
Сама по себе крепость Карс не являлась такой уж неприступной. Вся хитрость заключалась в господствующих над городом высотах, пушечный обстрел с которых непременно заставил бы капитулировать гарнизон Карса, вне зависимости от его численности. Именно там британские инженеры возвели хорошо защищенные оборонительные укрепления, при штурме которых противник обязательно понес бы громадные потери.
Самыми важными из всех карских укреплений были Шорахские высоты, на которых установили два редута, Тохмас-табиа и Тепе-табиа, вооруженные артиллерией и имевшие соединения между собой в виде ретраншемента. Кроме них, на склоне горы Ширшаны имелась батарея Тетек-табиа и мощная линия окопов, вооруженных полевой артиллерией и простирающихся до Башибузукской горы.
Бакланов по достоинству оценил силы вражеских позиций, но на совещании у генерала Муравьева, состоявшемся в начале мая, он настаивал на немедленном штурме Карса, пока неприятель находится в неведении относительно русских планов. Несмотря на всю кажущуюся противоречивость, в словах казачьего генерала был свой резон.
– Атаковать Карс надо сейчас. Пока турки убеждены, что вслед за новым наместником на Кавказ прибудут свежие части. Об этом только и говорят на всех закавказских базарах, которые являются здесь главным источником всей информации. Вассыф-паша очень напуган скорым прибытием нового русского войска и потому не будет долго сопротивляться, если мы нападем на Карс в ближайшие дни. Смотрите, ваше превосходительство, промедлим сейчас – упустим благоприятную минуту, а потом будем турок с высот выковыривать, если только сил хватит, – убежденно говорил Бакланов, размахивая для убедительности своими огромными кулаками.
Подобная манера говорить очень коробила Муравьева, однако он был вынужден сдерживать себя. Популярность Бакланова в войсках была огромной, и царскому наместнику приходилось с этим считаться.
Предложение Бакланова о немедленном наступлении на Карс также поддержал генерал-лейтенант Ковалевский, однако боязнь потерпеть фиаско в начале своей карьеры заставила Муравьева воздержаться от активных действий. Плоть от плоти старого генералитета, он был сторонник осторожных действий.
– Вот если бы у нас было бы еще десять тысяч человек, то тогда я бы не только согласился штурмовать Карс, но еще бы двинулся и на Эрзурум, – говорил Муравьев своим пылким оппонентам, которые, как ни пытались, но так и не смогли переубедить своего излишне осторожного командира.
После бурных споров было решено вместо внезапной атаки турецких позиций приступить к полной блокаде Карса с целью принуждения вражеского гарнизона к капитуляции. Это, по мнению Муравьева, гарантировало полное исполнение царского замысла в отношении Кавказа.
Согласно принятой диспозиции, наместник вместе с главными силами корпуса выдвигался к Карсу по прямой, тогда как Бакланову и Ковалевскому предписывалось провести боковой охват крепости, чтобы помешать подвозу продовольствия к турецкому гарнизону.
Выполняя приказ командующего и нещадно костеря его за излишнюю осторожность, Бакланов немедленно двинул своих казаков в обход Карса и уже к концу мая полностью перерезал сообщение крепости с Эрзурумом, который являлся главной базой Анатолийской армии. Казачьи отряды рассыпались по горным склонам Армении, нещадно истребляя турецких фуражиров. Карский гарнизон сразу ощутил появление русских пластунов в тылу. Поступление провианта в крепость резко сократилось, зато возникло множество рассказов об ужасных казаках, которые не садились за стол, не окропив свои сабли кровью правоверных мусульман.
Все это вызвало определенные волнения среди турецких солдат, и, не будь в крепости британского генерала Уильямса, Вассыф-паша уже начал бы рассматривать варианты капитуляции перед страшным врагом. Присутствие в Карсе английского генерала было сильным противоядием против панических слухов и упаднических настроений. Приказав публично повесить несколько особо болтливых солдат, генерал Уильямс торжественно поклялся на Коране, что пока он жив, ни один русский не ступит на крепостную площадь. Действия и слова белого офицера оказали нужное воздействие на турок, и волнения улеглись.
Окончательно же избавиться от страхов перед неведомым врагом турецкому гарнизону помогли сами русские, появившиеся под крепостными стенами. Видя приблизительную численность противника, турки быстро успокоились, и к ним вновь вернулись уверенность в собственных силах и твердость духа.
Убедившись, что новый царский наместник не привел с собой свежих полков, Вассыф-паша сразу оставил мысли о капитуляции и стал слать гонцов в Эрзурум, с требованием оказания помощи в снятии блокады. Вскоре один из пробравшихся в крепость гонцов привез осажденному гарнизону радостную весть. Комендант Эрзурума Ибрагим-паша известил блистательного султана о бедственном положении Карса и получил ответ о решении дивана направить в помощь анатолийцам самого Омер-пашу со стотысячным войском.
Это известие оказало двоякое воздействие на карский гарнизон. С одной стороны, турки полностью отбросили потаенные мысли о сдаче города противнику, но с другой – это известие свело на нет активность осажденного гарнизона. Если раньше турки активно обсуждали планы вылазок за стены крепости, то теперь всяческие разговоры на эту тему были полностью прекращены. Зачем подвергать риску свои жизни, если через месяц придет непобедимый Омер-паша и прогонит неверных? Надо только немного подождать, и больше ничего.
Напрасно Уильямс пытался подвигнуть Вассыф-пашу к энергичным действиям, напоминая извечную истину о том, что самая лучшая оборона – это нападение. Все было абсолютно бесполезно, и, покидая покои паши, англичанин каждый раз бубнил, что запад есть запад, а восток есть восток, и вместе они не сойдутся.
Пока осажденные турки ждали прихода своего спасителя, русские войска тем временем все плотнее стягивали удавку голода на горле неприятеля. Совершив быстрый переход, генерал Ковалевский внезапным приступом взял город Ардаган, находившийся на дороге, связывающей Карс с турецким портом Батум на южном побережье Черного моря. Появление русских войск было столь стремительным, что гарнизон Ардагана не оказал штурмовой колонне Ковалевского какого-либо серьезного сопротивления. Падение Ардагана было весьма чувствительным ударом по гарнизону Карса, так как именно из этого города все еще шло снабжение солдат Вассыф-паши провиантом.
В это же время действующий в районе Баязета генерал Суслов в быстрых стычках сильно потрепал башибузуков Вали-паши и заставил их отойти к верховьям Евфрата. Паша попытался закрепиться на подступах к хребту Деве-Бойну, но неожиданно подвергся нападению казаков генерала Бакланова. При поддержке легкой артиллерии, полученной от Муравьева, казаки не только наголову разбили один из отрядов Вали-паши, но и в течение полутора часов отбивали атаки главных сил противника.
Увлекшись фронтальными атаками на отряд полковника Гречко, башибузуки полностью проглядели угрозу для своего левого фланга, за что немедленно поплатились. Подошедший к месту сражения генерал Бакланов быстро разобрался в скоротечной картине боя и, совершив скрытый обходной маневр, обрушился на врага всей мощью своего отряда.
Эффект от появления свежих казачьих сил в тылу башибузуков был поразителен. Вообразив, что страшные казаки полностью их окружили, турки моментально обратились в паническое бегство, и казакам оставалось только гнать их по горным долинам, устилая землю порубленными телами врагов. Свыше полутора тысяч человек погибли в этот день у Вали-паши, и около трех тысяч солдат числились пропавшими без вести, ибо пленных было крайне мало.
Сам Вали-паша, чудом уцелевший в этой бойне, вместе с остатками своего отряда отошел к стенам Эрзурума, совершенно не помышляя о дальнейших действиях против русских. Вид разбитого воинства, а также слухи о бесчинствах казаков в промежутке между Карсом и Эрзурумом, так сильно деморализовали Ибрагим-пашу, что, появись в этот момент под стенами крепости Бакланов со своим отрядом, турки немедленно сдались бы или оставили крепость.
Пока Бакланов, Суслов и Ковалевский громили турок на севере и юге Закавказья, сам генерал Муравьев продолжал методично сжимать тиски блокады вокруг Карса. Не имея возможности полностью пресечь поставки продовольствия от местного населения, Николай Николаевич предпринял очень хитрый ход, надежно перерезавший один из последних продовольственных ручейков, поступавших к осажденному гарнизону. Едва только русские войска подошли к Карсу, как царский наместник велел объявить во всех прилегающих к крепости деревнях, что готов скупить у местного населения весь фураж и продовольствие.
Вначале турки с большой опаской отнеслись к столь необычным словам русского генерала, так как за фураж и продовольствие военные всегда платили либо бумажными деньгами, либо расписками, а то и вовсе конфисковывали все запасы по праву сильного. Каково же было удивление турецких крестьян, когда за каждую повозку сена или сданного бычка они получили из походной казны наместника золотые червонцы! Весть об этом моментально облетела все окрестности, и в русский лагерь широкой рекой потекло продовольствие, которое раньше уходило по тайным тропам в осажденный Карс. Чувство патриотизма и сострадания к терпящим нужду братьям мусульманам было полностью побеждено чувством выгоды. Напрасно ждали Вассыф-паша и его солдаты столь необходимого для них продовольствия от своих соотечественников – русское золото полностью перекрыло припасам путь в крепость.
Узнав об истинной причине отсутствия провианта, турки решили взять его силой и с этой целью организовали вылазку из Карса большого отряда фуражиров под прикрытием конницы. Казачьи дозорные вовремя известили главные силы генерала Бакланова, который беспрепятственно позволил противнику отойти как можно дальше от крепостных стен, а затем внезапным наскоком разгромил отряд неприятеля. Вернувшиеся в крепость турки недосчитались восьмидесяти пяти человек, погибших или попавших в плен.
Через два дня подобную попытку турок сорвал граф Нирод с двумя полками драгунов и полусотней казаков, которые убили сто тридцать два солдата противника и взяли в плен пятьдесят турок.
В это время на помощь Вассыф-паше из Эрзурума в Карс был отправлен большой караван с продовольствием, под прикрытием отряда Али-паши численностью две тысячи человек. Пробравшийся в Карс гонец известил об этом фактического главу обороны генерала Уильямса, решившего совершить вылазку навстречу каравану Али-паши для обеспечения доставки провианта в осажденную крепость.
Благодаря хорошо поставленной разведке, Муравьев вовремя узнал о приближении Али-паши и выслал ему навстречу отряд генерал-лейтенанта Ковалевского с драгунами, казаками и двадцатью орудиями.
Встреча противников произошла 21 июля возле Пеняка и закончилась полным поражением турок. Когда конная разведка донесла генералу Ковалевскому об обнаружении месторасположения вражеского лагеря, тот решил немедленно атаковать его. Момент для этого был самый благоприятный, поскольку турки остановились на привал и были заняты приготовлением пищи.
Выдвинув вперед артиллерию, Ковалевский подверг лагерь противника жестокому обстрелу, после чего, не давая врагу ни минуты форы, бросил в атаку сначала кавалеристов, а затем и пехоту. Не ожидавшие нападения турки практически не оказали никакого сопротивления и позорно бежали с поля боя. Русские захватили лагерь, обоз, а также множество пленных, в числе которых оказался и сам Али-паша.
Одновременно с этим казаки Бакланова наголову разгромили и рассеяли вышедший из крепости отряд Мухаким-аги. Эти турки также не оказывали большого сопротивления, предпочитая сдаваться в плен или дезертировать вместо того, чтобы сражаться.
К концу июля положение с продовольствием в Карсе стало особенно напряженным. Солдатские пайки были урезаны вдвое, что сразу увеличило число дезертиров в гарнизоне. Для борьбы с этим явлением генерал Уильямс применял самое радикальное средство – расстрелы. Они следовали один за другим на базарной площади, и это на время сняло остроту вопроса, но все понимали, что воцарившееся спокойствие недолговечно.
В начале августа у защитников Карса вновь забрезжила надежда на благополучный исход осады. Стало известно, что 4 августа в Батуми высадилась турецкая армия под командованием Омер-паши. Число его войска, правда, не достигало обещанных султаном ста тысяч воинов, а скромно равнялось всего лишь тридцати двум тысячам человек при сорока орудиях, но все равно это была реальная возможность снять осаду крепости. Находившиеся в Карсе турки с радостью ждали, когда прославленный воитель султана подойдет к крепости и заставит «русских собак» отойти от стен закавказской твердыни. Так думал гарнизон крепости, но дни проходили неспешной чередой, а долгожданная помощь все не появлялась.
В ответ на прибытие на Кавказ Омер-паши русская блокада Карса становилась все плотнее и плотнее. Все фуражирские вылазки турок оканчивались полной неудачей, а русские разведчики действовали все смелее и отважнее. Пластуны Бакланова чуть ли не среди белого дня нападали на турецкие караулы, наглядно демонстрируя осажденным, что Муравьев не собирается отступать от Карса.
Чудом через вражеские кордоны пробрался новый гонец от Омер-паши, который принес нерадостные известия. Из-за недостаточности сил паша не собирался нападать на русских, а решил применить против них военную хитрость. Намереваясь принудить Муравьева снять осаду, Омер-паша решил напасть на Мингрелию, где количество регулярных войск было не столь велико.
Не желая подвергать душевное состояние гарнизона новому испытанию на прочность, Вассыф-паша и Уильямс решили скрыть полученное известие от всех, сказав солдатам только о некоторой задержке прихода войск Омер-паши.
Скоро генералу Муравьеву стали известны намерения противника. Был перехвачен еще один гонец с фирманом от Омер-паши, в котором были указаны точные сроки выступления турецкой армии, и перед царским наместником встала сложная дилемма: либо продолжить осаду, либо двигаться на помощь князю Багратиону, стоящему в Мингрелии.
Оказавшись перед столь трудным выбором, Николай Николаевич очень сильно волновался, опасаясь принять неверное решение. После долгих раздумий и колебаний, желая разрешить все проблемы разом, Муравьев решил штурмовать Карс.
Когда генерал на военном совете объявил о своих намерениях, то ярым противником его планов оказался не кто иной, как Бакланов, почти два месяца назад настаивавший на немедленном штурме крепости.
– Сейчас не время штурмовать вражеские укрепления, ваше высокопревосходительство! – горячо убеждал наместника Яков Петрович. – Турки находятся в полной боевой готовности и только ждут нашей атаки. Укрепления их вооружены дополнительными пушками, которые по приказу генерала Уильямса были доставлены на позиции из крепости три дня назад.
– Откуда у вас эти сведения? – удивился Муравьев.
– Вот уже две ночи подряд вместе с пластунами я подбираюсь к вражеским позициям и провожу наблюдение. Поверьте моему слову, из вашей затеи не выйдет ничего путного. Вот, смотрите, – Бакланов уверенно ткнул пальцем в схему турецких укреплений, разостланную на столе генерала. – Нашей кавалерии и пехоте предстоит пройти три версты под огнем пятидесяти шести вражеских орудий. В результате этого девять из десяти солдат будут ранены или убиты, и если к шорахским позициям подойдет полторы роты, это ничего не решит.
– Судя по нашим картам, расстояние до турецких позиций чуть больше версты, и это вполне под силу нашим солдатам, – не сдавался Муравьев.
– Ваше высокопревосходительство, я был за немедленный штурм в июне и категорически против его проведения в августе. Вы не прислушались к моему голосу тогда, так услышьте его сейчас, и вы не пожалеете, клянусь своими сединами!
При упоминании об июне самолюбие Николая Николаевича получило болезненный укол, и его лицо покрылось ярким румянцем. Гордыня взыграла в его душе после слов казачьего генерала, но, не желая опускаться до откровенной перебранки, уязвленный наместник обиженно спросил:
– Так что же вы предлагаете, любезный Яков Петрович? Просто так сидеть в осаде, полностью отдавая инициативу противнику?
– Зачем же отдавать? – удивился Бакланов – Омер-паша хочет оттянуть нас от Карса, начав наступление на Мингрелию? Очень хорошо. А что если мы сами применим этот же прием против самого Омер-паши?
– То есть? – насторожился Муравьев.
– В противовес вражескому наступлению на Мингрелию, не снимая осады, сами нападем на Эрзурум. Противник явно не ждет нас. Проходы через хребет Деве-Бойну свободны, и серьезного сопротивления в самом Эрзуруме не предвидится. Я за это головой ручаюсь.
– Оставьте вашу голову при себе, она вам еще пригодится, – холодно молвил наместник, осаждая энергичного собеседника. – Даже если мы возьмем Эрзурум, то удержать мы его не сможем.
– Да, по большому счету, нам это и не нужно, – поддержал Бакланова Ковалевский. – Главное – уничтожить все запасы продовольствия анатолийцев, что станет последней каплей в чаше терпения солдат Вассыф-паши и уж точно заставит Омер-пашу изменить свои планы.
Ковалевский встал и, одернув мундир, обратился к Муравьеву:
– Разрешите мне принять участие в этом набеге, ваше высокопревосходительство! Будьте спокойны, все сделаю в лучшем виде и даже лучше.
– Не знаю. Право, не знаю, что и сказать, господин генерал, – растерянно произнес наместник, явно оторопевший от неожиданных слов Ковалевского.
– Дайте нам две недели, и мы докажем свои слова делом, – попросил Муравьева Бакланов. – Омер-паша за это время не успеет натворить больших дел, а мы отвлечем его, это точно.
– Не уверен в верности ваших расчетов, генерал. Не уверен, – скептически сказал Николай Николаевич, озабоченно поджав тонкие губы.
– А где уверенность, что наш штурм Карса увенчается успехом? – не сдавался Ковалевский, уже зараженный идеей Бакланова. – Если он окончится неудачей, наше положение под Карсом станет куда хуже, чем нынешнее. А в случае нашей неудачи под Эрзурумом это никак не повлияет на осаду крепости и вопреки всему принесет пользу. Посудите сами: даже отбив наше нападение, Ибрагим-паша обязательно потребует себе подкрепление, а его негде будет взять, кроме как из войска Омер-паши. Так что при любом раскладе мы оказываемся в выигрыше.
Все члены военного совета с напряжением смотрели на наместника в ожидании его решения, но тот молчал. Находя резон в предложении Бакланова, Муравьев все никак не мог отказаться от своего прежнего намерения, однако веских контраргументов он привести не мог.
– Ваше предложение интересно, господа, но мне нужно подумать и все взвесить, – наконец выдавил из себя наместник, и генералы дружно покинули палатку главнокомандующего, оставив Муравьева наедине с его мыслями.
Впрочем, Николай Николаевич размышлял недолго и, повторно пригласив членов военного совета, объявил свое решение: отложить начало штурма Карса на две недели.
Дальнейшие события полностью подтвердили правоту предложений генерала Бакланова. Разведка у турок была поставлена из рук вон плохо, и потому появление отряда генерала Ковалевского у перевала Деве-Бойну было для них полной неожиданностью. Караульные заслоны Ибрагим-паши практически не оказали сопротивления русским драгунам, попросту подарив неприятелю столь важный рубеж обороны.
Ободренный успехом Ковалевский продолжал стремительно наступать на Эрзурум, грамотно используя фактор неожиданности. И везде его войскам сопутствовал успех. Противник в панике отступал при одном только появлении русской кавалерии, и генерал слал наместнику одну победную реляцию за другой, совершенно позабыв, что даже мышь, загнанная в угол, может оказать серьезное сопротивление.
Укрывшиеся за стенами Эрзурума войска оказали серьезное сопротивление русским солдатам, уже порядком привыкшим к легким победам. Засев на господствующей над крепостью высоте, они дважды отражали наскоки русской кавалерии, что значительно укрепило у турецких аскеров веру в себя. Подошедший к Эрзуруму Ковалевский решил немедленно брать высоты штурмом, хорошо понимая, что каждый день осады крепости играет только на руку врагу.
Не дожидаясь подхода артиллерии, генерал построил войска в штурмовую колонну и под прикрытием ночи стал скрытно выдвигаться. Русские смогли незаметно подойти к самому подножию высоты, когда случайная неосторожность выдала их присутствие. У одного из солдат случайно выстрелило ружье, и звук выстрела всполошил часовых.
Немедленно из турецких окопов раздались торопливые выстрелы, которые с каждым залпом становились все более и более многочисленными. Опомнившись от испуга, турки бросились к пушкам и вскоре на атакующих обрушился град шрапнели.
Чем выше поднимались по крутому склону горы русские солдаты, тем сильнее становились их потери от яростного вражеского огня. Когда до турецких окопов осталось всего пятьдесят шагов, шеренги бойцов заколебались, и только вмешательство самого Ковалевского предотвратило их отход.
– За мной, ребята! В атаку! – молодцевато выкрикнул генерал и, не обращая внимания на выстрелы противника, бросился в атаку, яростно потрясая шпагой.
Ковалевский успел пробежать лишь четырнадцать шагов, когда одна из пуль, выпущенных из турецкой траншеи, сразила его наповал. Теряя силы, генерал стал стремительно оседать на землю, но за его спиной уже звучал гортанный торжествующий крик набегающих шеренг. Пробежав вслед за командиром такие маленькие, но очень важные четырнадцать шагов, русские стрелки стремительно надвигались на врага, и ничто не могло остановить их движение вперед.
Бой был яростен и скоротечен. Едва только русские пехотинцы ворвались в траншеи, как турки моментально утратили свое былое мужество и обратились в бегство, стремительно разбегаясь в разные стороны под громкие крики «ура».
Уже взошло солнце, когда русские, исполненные местью за командира, подняли на захваченную высоту свои пушки и с остервенением принялись обстреливать Эрзурум. Бомбардировка крепости длилась около двух часов – именно на такой срок хватило мужества Ибрагим-паши, приказавшего выбросить на стенах белые флаги и выслать за ворота парламентеров.
Прошло еще два часа, и гарнизон капитулировал. Длинной цепочкой турки выходили из крепости через распахнутые ворота, послушно складывая оружие перед победителями. Офицеры сдали свои сабли, Ибрагим-паша – генеральский бунчук и личное знамя, и все они со страхом и почтением проходили мимо походных носилок, на которых покоилось тело покорителя Эрзурума, генерала Ковалевского.
Получив одновременно радостные и печальные вести из Эрзурума, Муравьев, посоветовавшись с генералом Баклановым, решил пойти на рискованный шаг и, вопреки первоначальному плану, попытаться удержать крепость за собой. С этой целью он назначил Якова Петровича комендантом Эрзурума, отдав ему в подчинение отряд погибшего Ковалевского.
Бакланов с честью справился с порученным ему делом. Прибыв в Эрзурум, он сразу распустил слух о том, что русские не намерены долго засиживаться в крепости и до первых снегов собираются идти еще дальше в Анатолию. Генерал начал устраивать почти еженедельные смотры своим солдатам, упорно поддерживая вражеских лазутчиков во мнении, что русские выступят на запад не сегодня-завтра.
Такая дезинформация прошла на ура, и вместо того чтобы атаковать русский отряд, турки сосредоточили все свои силы на горных перевалах, усиленно окапываясь и строя защитные батареи. Обо всех действиях своего противника Бакланов был прекрасно осведомлен благодаря армянским лазутчикам, которые с большой охотой помогали русским войскам всем, чем могли. Ко всему прочему, время от времени генерал посылал своих казаков в разведывательные рейды, дабы противник продолжал готовиться к скорому появлению главных сил русских.
Грозный Омер-паша тоже не сидел без дела и, реализуя свой план, стремительно наступал на войска князя Багратиона. Их встреча произошла 8 сентября на реке Ингури, и Омер-паша, имея значительный перевес в людях, одержал победу.
Потеряв около пятисот человек, князь Багратион отступил, а затем и вовсе покинул Мингрелию. Преследуя противника, Омер-паша занял Зугдиди, где простоял три недели, постоянно получая подкрепления от стоявшего в Батуми отряда Энвер-бея.
Находясь в Зугдиди, паша распускал слухи, что вот-вот двинется на Тифлис и вырежет все христианское население. Каждый день он с нетерпением ждал известия о приближении войск генерала Муравьева, но все его ожидания оказались напрасными: разгадав замысел противника, кавказский наместник не сдвинулся с места, упрямо продолжая держать Карс в осаде.
Так в пустых ожиданиях пролетел август, закончилась вторая декада сентября, и положение войск Вассыф-паши стало катастрофическим. Продовольственные запасы в крепости стремительно растаяли, подобно снегу под лучами жаркого летнего солнца. Благодаря казачьим разъездам, беспрестанно патрулировавшим окрестности Карса, блокада крепости стала настолько герметичной, что было совершенно невозможно оказать осажденным какую бы то ни было помощь.
Не имея возможности прокормить мирное население крепости, паша разрешил всем женщинам покинуть крепость и искать себе пропитание за ее стенами. И тут Муравьев вновь проявил себя как мудрый человек. Узнав, что турецкие женщины ищут себе пропитание, генерал разрешил подкармливать их на русских полевых кухнях и позволил свободно возвратиться в Карс. Многие из женщин спрятали часть выдаваемой им провизии под одежду и тайком унесли ее с собой в крепость, сохранив для голодающих детей и мужей. Русские закрывали на это глаза, поскольку надеялись, что жаркие женские слезы и мольбы приблизят гарнизон к капитуляции.
Николай Николаевич продолжал терпеливо стоять у Карса, сохраняя войско для возможной битвы с Омер-пашой, который упорно сидел в Зугдиди в ожидании прихода русских. Противостояние двух военачальников продолжалось до 2 октября, когда ворота крепости распахнулись и из них под белым флагом вышли турецкие парламентеры. Убедившись, что Омер-паша не собирается нападать на русскую армию, осаждавшую Карс, генерал Уильямс рекомендовал Вассыф-паше сдать крепость. Получив согласие, англичанин сам поехал на переговоры и был принят Муравьевым с большим почетом.
– Я человек прямой и искренний, – начал Уильямс, когда его ввели к Муравьеву, – лгать не умею, не буду хвалиться изобилием продовольствия нашего и не домогаюсь скрыть от вас то бедственное положение, в котором ныне находится гарнизон Карса. Как честный человек, я исполнил обязанность свою до последней возможности, пока в состоянии был это делать, но ныне у меня недостает к тому способов. Войско изнурено до крайности, мы теряем до ста пятидесяти человек в сутки от нужды и лишений; также от голода и болезней погибают городские обыватели. Нам неоткуда более ожидать помощи, хлеба у нас осталось только на три дня. Предоставляю условия сдачи крепости на ваше усмотрение и при этом взываю к великодушию.
Муравьев был очень тронут подобным откровением противника и принял капитуляцию крепости безо всяких особых условий, которые позволяло требовать его положение. Ценя мужественное сопротивление противника, генерал Муравьев позволил сдавшимся офицерам сохранить свои шпаги. 4 октября эти условия были формально приняты и подписаны турецким командиром Вассыф-пашой, после чего в руки победителей переходила крепость Карс с гарнизоном около шестнадцати тысяч человек. Таковы были славные победы русского оружия в горах Закавказья.
Но не только среди седых вершин Кавказа велась борьба с грозным противником. В далеком Оренбурге, на стыке границ Европы и Азии, генерал-адъютант Василий Алексеевич Перовский готовился нанести свой удар. За плечами этого прославленного командира уже была слава покорителя кокандской крепости Ак-Мечеть, но теперь его замыслы простирались далеко в глубь жарких песков Средней Азии. Если выход русских войск к Аралу и захват опорной крепости в низовьях Сырдарьи были обусловлены желанием защитить русскую пограничную линию от набегов отрядов хивинцев, то нынешний поход имел совершенно иные цели. В этот раз генералу Перовскому предстояло шагнуть далеко на юг. И шагнуть так сильно и мощно, чтобы итоги этого похода вызвали бы громадный переполох в Лондоне, который был главным вдохновителем и организатором этой войны. Такова была воля русского императора, и Василий Алексеевич с готовностью согласился выполнить ее.
Получив от Николая Павловича полную свободу действия в намечаемом походе, генерал Перовский потратил много времени и сил для подготовки своего нового броска в жаркие пески азиатского юга. Долгие часы, сидя в своем оренбургском кабинете, Перовский решал вопрос, против какого из трех среднеазиатских ханств ему следует направить русские полки.
Конечно, самым простым и логичным решением было бы нападение на Хивинское ханство, главный источник напряженности на южных рубежах России. С этим беспокойным соседом у русских были свои давнишние счеты, и начинались они с гибели экспедиции князя Бековича. В начале восемнадцатого века ее отправили в Хиву по указу русского императора Петра Великого, где она была полностью уничтожена Шергази-ханом, коварным хивинским правителем. В знак назидания с убитого Бековича содрали кожу, и у подножия ханского трона долгое время стояло набитое соломой чучело в парадном мундире…
Хивинские правители не одно десятилетие состояли на тайном содержании у английской короны. Именно британским золотом были оплачены многочисленные набеги хивинцев на русские пограничные укрепления и постоянное подстрекательство казахских кочевников к выступлению против русского царя.
Путь на Хиву был хорошо известен русским, ибо не одна ватага казачьей вольности пересекала степи и пески жаркого юга в походах за дорогими «зипунами». Правда, исход этих походов не всегда был удачным, но благодаря казакам дорога на юг была хорошо проторена. Летом 1854 года именно по ней вышли полки генерала Перовского к Аралу и штурмом взяли крепость Ак-Мечеть на берегах Сырдарьи. Теперь, встав твердой ногой на берегах Арала, русские полки без труда могли преодолеть жаркие пески Кызылкума и достичь столицы старого врага.
Сделай так Перовский, и старые кровавые счеты были бы полностью списаны, а русские пограничные линии получили бы долгожданный мирный покой. Однако падение Хивы вряд ли вызвало бы нужный эффект на берегах Туманного Альбиона. Британцы, конечно, выразили бы шумный протест против беззаконных действий России на просторах Средней Азии. Поднялась бы очередная газетная шумиха, вышли бы новые памфлеты с карикатурами на русского правителя и Россию, но этим все закончилось бы, ведь Хива нужна была англичанам только в качестве шпильки, которой можно было бы уколоть русских. Хивинское ханство было поставщиком дешевой силы, с помощью которой можно разжечь очередной костер напряженности у русских границ, и потеря этого союзника не сильно озаботит Лондон. Поэтому Василий Алексеевич отказался от хивинского направления планируемого им южного похода.
Также после зрелого размышления Перовский отказался от похода в направлении Бухары. И дело было совсем не в том, что столица эмирата располагалась гораздо дальше Хивы и была надежно прикрыта пылающими от жары песками пустыни. Эти пески были вполне проходимы для торговых караванов, и при желании для этого можно было легко найти знающих проводников.
Учитывая тот фактор, что большая часть войска эмира была вооружена исключительно холодным оружием, и навыки обращения с огнестрельным оружием у азиатов были очень скудны, генерал Перовский не предвидел большого затруднения при покорении Бухары.
Главная причина, по которой граф отказался от похода на Бухару, заключалась в том, что этот город был главным торговым партнером России в этом регионе. Бухарский эмират предпочитал не воевать с северянами, а иметь с ним мирные отношения, которые давали хороший посреднический процент в торговле афганскими и индийскими товарами. Занятие Бухары русскими войсками никак не смогло бы заставить Британию осла бить свое давление на Россию. Это было бы выгодно только хивинцам и кокандцам, которые очень обрадовались бы устранению торгового конкурента руками ненавистного соседа. Поэтому Перовский решил нанести свой удар по Кокандскому ханству, самому далекому, сильному и наиболее опасному для России противнику из всей троицы среднеазиатских государств.
Обосновавшись в плодородной Ферганской долине, правители Коканда имели в своем распоряжении большие человеческие и материальные ресурсы, позволяющие им вести независимую политику в отношении своих соседей. Многочисленные конные отряды кокандцев постоянно совершали набеги на русские пограничные линии, расположенные в бескрайних казахских степях. Не желая видеть русские разъезды у берегов Сырдарьи и Балхаша, кокандцы активно противодействовали продвижению северного соседа в южном направлении. Не прошло ни одного года, когда на границе царили мир и спокойствие. Кроме вооруженных стычек, недовольные переходом казахских родов в подданство русскому императору, кокандцы постоянно подстрекали их к бунту и порой довольно успешно. Одним словом Кокандское ханство было очень хлопотным соседом, и устранение его с политической арены Средней Азии было только на руку Петербургу.
Кроме этого, если для покорения Бухары и Хивы русским войскам нужно было преодолевать раскаленные пески пустыни и постоянно испытывать острую нужду в питьевой воде, то при походе на Коканд все было как раз наоборот. Весь путь русского войска на Коканд проходил вдоль русла Сырдарьи и пересекал густонаселенные земли противника. В этом случае вопросы о воде, продовольствии людям и фураже для лошадей отпадали сами собой.
Таким был нелегкий выбор Василия Алексеевича, и, как показало время, он был единственно верным. Именно захват Коканда мог вызвать сильное волнение в Британской Ост-Индской компании, чьи индийские владения начинались по ту сторону горных вершин Ферганской долины.
Когда генерал Перовский изложил государю свой смелый план щекотания британского льва, Николай был просто поражен дерзновенностью намерений своего собеседника. Никогда еще в истории русской армии ее полки не совершали столь далекого броска на юг.
– Осилишь ли ты, граф, столь небывалый проект? Хватит ли сил у твоих солдат дойти до Индии? – спрашивал Перовского император, пытливо заглядывая ему в лицо.
– Так ведь надо, ваше императорское величество. Ничего другого нам не остается делать.
– Тяжело будет идти по этим чертовым пескам, – говорил царь, воочию представляя все трудности похода.
– Тяжело, – соглашался с ним Перовский и тут же добавлял: – Но, как говорится, тут либо грудь в крестах, либо голова в кустах.
После столь молодцеватого ответа государь крепко обнял Перовского, перекрестил и, наложив на докладе резолюцию «быть по сему», молвил:
– Сделай это, Перовский, и Отечество тебя никогда не забудет.
Получив монаршее одобрение своего плана, генерал приступил к его немедленной реализации. Имея богатый опыт походов на жаркий юг, Перовский сделал свою главную ставку на иррегулярное казачье войско. Из всех воинов, имевшихся в распоряжении генерал-адъютанта, казаки на данный момент имели лучшую подготовку к походу в жарких условиях и обладали высокой мобильностью. Это свойство зачастую играло решающую роль во внезапных стычках с конными отрядами противника. Казачьи соединения составляли половину всех сил армии генерала Перовского, тогда как вся ее численность равнялась восьми с половиной тысячам человек. Кроме линейных пехотных батальонов генерал Перовский получил из Петербурга легкие пушки, мортиры и ракетные станки.
Своим опорным пунктом похода Василий Алексеевич выбрал форт Перовск, куда корабли Аральской флотилии доставили боеприпасы, продовольствие, а также запас фуража для лошадей. Благодаря самоотверженной работе пароходов «Николай» и «Константин», а также трех барж флотилии к концу апреля все было готово.
Основные силы генерала Перовского еще только заканчивали свое сосредоточение в форте Перовск, когда во второй половине мая передовой отряд в тысячу человек под командованием подполковника Веревкина выступил в поход. Действуя внезапно и решительно, он сразу добился успеха, разгромив две небольшие кокандские крепости Яни-Курган и Динь-Курган. Обе они располагались на берегах Сырдарьи и являлись важными опорными пунктами по контролю за движением по реке.
Вскоре вслед за Веревкиным из форта выступили и главные силы русского войска. Постоянно держась берегов Сырдарьи, мужественно перенося все невзгоды непривычного для них жаркого климата, солдаты генерала Перовского миновали безводные пески Кызылкума и вышли на подступы к Туркестану.
Через этот город проходили многочисленные караванные пути как с севера на юг, так с востока на запад. Кроме этого, Туркестан был излюбленным местом сосредоточения кокандских отрядов, совершавших набеги на русские пограничные линии.
Утром 9 июня 1855 года четыре роты под командованием майора Колпаковского скрытно приблизились к Туркестану и при поддержке десяти орудий и двух ракетных станков устремился на штурм крепости. Кокандский гарнизон не успел оказать серьезного сопротивления солдатам Колпаковского, поскольку появление русских войск под Туркестаном было для него большой неожиданностью.
Командир туркестанского гарнизона Тарик-бей был полностью убежден, что русские батальоны еще не покидали стен Ак-Мечети, за что жестоко поплатился. По приказу правителя Коканда, незадачливый воитель был задушен ханским палачом, когда появился перед грозными очами владыки с известием о внезапном вторжении Перовского во владения хана.
Хорошо зная характер и тактику ханского наместника этих земель Ибрагим-бека, что в течение многих лет проверял прочность оренбургской пограничной линии, после занятия Туркестана Василий Алексеевич не двинулся в направлении своей следующей цели, Чимкента. Вместо этого Перовский приказал разбить хорошо укрепленный лагерь и стал терпеливо ждать ответного хода со стороны старого противника.
Расчет старого генерала на бурный и взрывной нрав Ибрагим-бека полностью оправдался. Не прошло и нескольких дней, как конная армия кокандцев численностью около двадцати тысяч человек появилась перед русским лагерем под стенами Туркестана. Имея значительное численное превосходство, кокандцы решили с ходу атаковать лагерь врага, но были встречены сильным ружейным и пушечным огнем из лагеря Перовского. После каждого залпа из русского стана ханские воины десятками валились наземь от выпущенных по ним пуль и картечи, но, несмотря на это, продолжали упорно атаковать.
В некоторых местах вражеским всадникам удалось приблизиться к передовому краю русской обороны и вступить в рукопашный бой с защитниками лагеря. Многое, очень многое зависело в этот момент от стойкости и мужества русских пехотинцев, яростно отбивавшихся штыками от наседавшей на них ханской кавалерии.
Большую помощь в отражении атаки своим батальонам оказали артиллеристы майора Лерхе, чьи пушки производили ужасающее воздействие на ряды атакующих воинов своими выстрелами. Залп за залпом обрушивались из-за лагерных шканцев, все больше убитых оставалось лежать на поле брани, и наконец кокандцы дрогнули.
Стремясь использовать замешательство противника, Василий Алексеевич бросил в контратаку оренбургских казаков, которые, совершив обходной маневр, атаковали кокандцев с фланга и принялись энергично теснить их. Остановленные в центре и атакованные с фланга, степняки заметались, дрогнули под натиском казаков, попятились назад, но быстро опомнились и остановились. Не прошло и нескольких минут, как между противниками вновь завязалась яростная схватка, и теперь кокандцы стали теснить казачьи ряды. Почувствовав слабину противника, степняки с удвоенной силой навалились на русскую кавалерию, подбадривая друг друга громкими криками. Под сильным натиском превосходящего их числом неприятеля казаки стали медленно отступать, и в этот момент артиллеристы Лерхе ударили по врагу станковыми ракетами.
Никогда раньше кокандцы не встречались с подобным видом оружия. Вид ревущих ракет с ужасными огненными хвостами, стремительно падающих с неба, вселил страх в души ханских воинов, и, позабыв обо всем на свете, те обратились в бегство. Казаки на протяжении двух верст активно преследовали отступающего противника, не давая ему возможности остановиться и опомниться. Хорошо помня суворовские слова о недорубленном лесе, который снова быстро вырастает, станичники энергично орудовали саблями.
Общие потери русских в сражении под Туркестаном составили тридцать один человек, тогда как потери врага трудно поддавались подсчету. Все подступы к русскому лагерю были густо усеяны телами погибших воинов кокандского хана.
Мастерски нанеся врагу сокрушительное поражение, при собственных минимальных потерях, утром следующего дня генерал Перовский свернул лагерь и скорым маршем двинулся к Чимкенту.
К вечеру второго дня пути русские войска достигли окрестностей Чимкента, чьи стены, по мнению степняков, считались неприступными, так как глинобитная крепость располагалась на возвышенности, господствовавшей над окружающей местностью.
Лишившись части своих войск во время атаки русского лагеря, наместник Чимкента продолжал оставаться серьезной силой, с которой следовало считаться. В его арсенале имелось значительное количество ружей и пушек, что могло сильно осложнить действие русских войск при штурме крепости. На это очень надеялся Ибрагим-бек, но генерал Перовский своими стремительными действиями полностью спутал расчеты наместника.
Еще не успела растаять под лучами солнца темнота июньской ночи, а штурмовая колонна подполковника Романовского уже устремилась на штурм города. Караульные солдаты слишком поздно заметили идущих на приступ русских, и потому открытый с большим запозданием ружейный и артиллерийский огонь кокандцев, засевших на стенах города, уже не мог никого остановить. С громким криком «ура» колонны штурмовой пехоты приблизились к главным воротам крепости, принеся к ним пороховой заряд огромной мощности. Специально выделенные саперы быстро запалили короткий фитиль самодельной мины, и мощный взрыв потряс наглухо закрытые крепостные ворота.
Еще не успели осесть на землю клубы пыли и песка, а русские солдаты уже ворвались внутрь неприступной крепости через пролом, образовавшийся от взрыва в воротных створках. На узких улочках еще не проснувшегося Чимкента завязалась яростная рукопашная схватка. Опомнившиеся кокандцы попытались отрезать русских солдат от ворот, а те в свою очередь бросились атаковать стоявшие на стенах пушки. Со штыками и ружьями против сабель и ятаганов солдаты подполковника Романовского смогли подняться на стены и перебить орудийную прислугу, пытавшуюся задержать артиллерийским огнем подкрепление, идущее на помощь, атакующим.
Не менее полутора часов длилась яростная борьба за ворота и центральную площадь крепости, завершившаяся полной победой русских солдат. Разбившись на небольшие группы, при поддержке подошедших артиллеристов, они медленно, но верно очищали город от яростно сражающегося воинства Ибрагим-паши.
Но как ни отчаянно дрались ханские воины на кривых улицах Чимкента, к полудню их сопротивление было полностью подавлено ружейным огнем и картечью русских солдат. Стремясь спасти свои жизни, часть кокандцев поспешила сложить оружие к ногам победителей, другие же решили отступить в Ташкент, о чем очень горько пожалели. Почти все они нашли свою смерть под саблями и пиками казаков, которых генерал Перовский бросил на преследование бегущего противника.
Среди тех, кто до конца бился на улицах Чимкента, победители обнаружили тело Ибрагим-бека. Старый ястреб, доставивший так много хлопот русским пограничникам, нашел свой бесславный конец от сабли казачьего урядника.
Таковы были успехи русского оружия, но генерал Перовский недолго почивал на лаврах победителя. Пробыв в Чимкенте всего лишь пять дней, он двинулся к Ташкенту, оставив в городе гарнизон под командованием подполковника Веревкина.
Придерживаясь суворовских заветов о быстроте и натиске, генерал-адъютант надеялся захватить главную кокандскую крепость врасплох или принудить ее к быстрой капитуляции.
Рассматривая вопрос о возможной сдаче города, Перовский очень рассчитывал на помощь ташкентского купечества. Среди купцов, имевших большое влияние на городские власти, было много сторонников русских. Для них война с северным соседом была крайне разорительной.
Однако надежды Василия Алексеевича в отношении быстрого захвата Ташкента не оправдались. Едва только передовые дозоры подошли к Ташкенту, как со стен города по ним загремели выстрелы. Не оставляя надежду решить дело мирным путем, Перовский попытался выслать парламентеров, но и здесь его ждала неудача. Кокандцы обстреляли из пушек идущих под белым флагом парламентеров, после чего генерал был вынужден приступить к планомерной осаде крепости.
В это время Ташкент уже представлял собой большой город со стотысячным населением, который был обнесен высокими зубчатыми стенами на протяжении двадцати четырех верст. Стоявший во главе десятитысячного гарнизона ханский мюрид Алимкул был хитрым и даровитым человеком, который не собирался просто отсиживаться за высокими стенами крепости. Воспользовавшись тем, что русские не установили полную блокаду города, он покинул город и вместе с пятью тысячами воинов двинулся на Чимкент. Вбирая по пути все новых и новых воинов, он подошел к городу, имея под зеленым знаменем пророка свыше двенадцати тысяч человек, вместе с семнадцатью орудиями и фальконетами.
Под командованием стоявшего в крепости подполковника Веревкина находилось всего тысяча двести человек с десятью орудиями и двумя мортирами. Осознавая явное неравенство сил, комендант Чимкента тем не менее решил выслать против кокандцев отряд пехотинцев и казаков во главе с капитаном Шкупом.
Под прикрытием ночного тумана русские скрытно подошли к лагерю противника, беспечно раскинувшемуся на подступах к крепости. Поднявшись на близлежащие песчаные холмы, капитан Шкуп терпеливо дожидался, когда на горизонте взойдет солнце и растает скрывавший его туман. Было около шести часов утра, когда русский отряд открыл огонь из орудий и ракетных станков по спящему становищу Алимкула.
Неожиданный свист ракет и грохот пушек вызвал сильную панику среди ханских воинов, которая, впрочем, скоро улеглась. Опомнившись, воины Алимкула вначале стали отвечать противнику оружейными выстрелами, а затем заговорили орудия. Кокандцы в течение получаса обстреливали позицию противника, но не добились больших результатов, так как не вполне владели артиллерийским искусством обстрела возвышенностей.
Убедившись, что только зря тратит время и порох, Алимкул велел прекратить обстрел и атаковать русские позиции лобовой атакой. Проявив завидную выдержку и хладнокровие, капитан Шкуп подпустил воинов противника на близкую дистанцию, а затем отразил их атаку картечью и оружейным огнем. Передние ряды наступающих так и не смогли подняться по песчаным склонам холма, оставляя на подступах большое количество павших тел.
Откатившись назад, кокандцы быстро перегруппировались и вновь устремились на штурм, пытаясь на этот раз, используя свое численное преимущество, захватить позицию русского отряда одновременным ударом с фронта и флангов. С громкими угрозами в адрес засевших на холме иноверцев воины ханского мюрида еще дважды ходили в атаку, но каждый раз отступали прочь, неся ощутимые потери.
Не добившись успеха, Алимкул решил полностью отрезать врага от крепости и двинул часть своих сил в обход русских позиций на холмах. К счастью, подполковник Веревкин вовремя заметил возникшую угрозу тылам отряда Шкупа и послал ему на помощь двести человек во главе со штабс-капитаном Погурским, при десяти орудиях.
Увидев, что ряды неприятеля в центре сильно поредели, и заметив приближающееся к нему подкрепление, капитан Шкуп решился на очень рискованный шаг. Оставив на позиции три взвода пехоты и сотню казаков, он сам с одной сотней всадников и шестью взводами пехоты стремительно спустился с холмов и атаковал противника.
Не ожидавшие подобной смелости от окруженного со всех сторон отряда, ханские воины бросились врассыпную и позволили русским захватить сначала свою артиллерию, а затем и сам лагерь. Едва только капитан успел одержать блистательную победу, как кокандцы, посланные в обход, начали атаку русской позиции с тыла.
Три взвода пехотинцев мужественно отражали натиск противника до тех пор, пока по атакующему врагу не ударил отряд штабс-капитана Погурского. Оказавшись между двух огней, кокандцы заметались, мгновенно потеряли желание продолжать сражение и бросились бежать, попав под удар четырех сотен казаков и башкир, подошедших со стороны крепости.
Более двух тысяч человек убитыми потеряли в этом бою кокандцы, вместе со всеми орудиями и прочими огневыми припасами. Четыре бунчука и пять знамен были отправлены государю в качестве первого трофея из кокандского похода. Николай щедро наградил героев Чимкента, произведя Веревкина прямо в генерал-майоры, а капитана Шкупа в следующий чин.
Тем временем генерал Перовский завершал подготовку к штурму Ташкента. Выбрав, по его мнению, самый слабый участок обороны, он отдал приказ об обстреле стены с целью образования в ней бреши, что и было сделано. Однако когда штурмовая колонна подполковника Крыгина пошла на штурм, то выяснилось, что сбита только верхушка стены, а ее основная часть осталась цела, так как была закрыта складкой местности. Взять ее без штурмовых лестниц было невозможно, и под сильным оружейным огнем противника колонна Крыгина была вынуждена отойти обратно, понеся серьезные потери.
В результате неудачной атаки русские потеряли много воинов, включая самого подполковника Крыгина. Не достигнув цели, Перовский заколебался и уже стал рассматривать варианты отступления в Чимкент, но солдаты и офицеры обратились к генералу с просьбой не делать этого. Они рвались предпринять новый штурм Ташкента, считая, что их отразили не кокандцы, а высокие стены города и его глубокие рвы. Встретив столь единодушное мнение своих подчиненных, Перовский передумал отходить и решил продолжить осаду азиатской твердыни.
После повторной рекогносцировки ташкентских укреплений выяснилось, что самое удобное место для штурма – это Камаланские ворота. Выбрав место атаки, Перовский собрал военный совет, на котором был выработан новый план штурма крепости.
Предварительно проведя бомбардировку городских стен, 15 июля в два часа ночи русские устремились к Камаланским воротам тремя большими колоннами. С целью отвлечения внимания кокандцев от места атаки Перовский приказал майору Колпаковскому с отрядом солдат с противоположной стороны крепости произвести демонстрацию ложной атаки. Выполняя приказ генерал-адъютанта, Колпаковский атаковал стены Ташкента чуть раньше главных штурмовых сил, чем ввел в большое заблуждение защитников крепости.
Взяв в руки штурмовые лестницы и обмотав колеса пушек войлоком, русские солдаты стремительно приближались к высоким стенам города, горя уверенностью взять неприступную крепость именно сегодня. При виде идущих в атаку русских солдат наружный караул кокандцев обратился в паническое бегство, спеша вернуться в крепость через небольшое отверстие в стене, искусно закрытое кошмой.
Преследуя беглецов, русские солдаты ворвались внутрь крепости, где завязался жестокий бой. Те, кто смог первыми проникнуть в крепость, пользуясь возникшей суматохой, бросились на крепостные стены и, переколов штыками орудийную прислугу, стали сбрасывать вниз вражеские пушки. Вслед за этим были открыты городские ворота, и русские соединения рота за ротой быстро начали заходить в крепость, стремительно захватывая соседние ворота и башни. Прошло меньше получаса с момента начала штурма, а русские колонны уже втягивались в узкие городские улочки, беря одну часть города за другой, несмотря на стрельбу, которую со всех сторон вели по ним кокандцы.
Штурмовая колонна подполковника Романовского смогла с ходу захватить цитадель, но дальнейшее ее продвижение было остановлено. Выход из цитадели обстреливался кокандскими стрелками, засевшими за заборами и в прилегающих к площади зданиях.
Желая подвигнуть людей на выполнение опасного предприятия, шедший вместе с солдатами протоиерей Малов высоко поднял крест над головой и с криком «С нами Бог, ребята!» бросился вперед. Устыдившись своего малодушия, солдаты смело последовали за священником, быстро перебежали опасное место и штыками перекололи вражеских стрелков.
Между тем майор Колпаковский, стоявший в поле, заметил вражескую конницу, подходящую к Ташкенту с юга. Он быстро развернул свой отряд в каре и храбро атаковал ряды неприятеля, наконец не выдержавшего стремительного натиска. Спасаясь от пуль и ядер русского отряда, кокандцы в страхе повернули прочь своих лошадей. Рассеяв подошедшее к городу подкрепление, Колпаковский вновь развернул своих солдат и стал крушить толпы бегущих из города ханских воинов.
Сражение за Ташкент продолжалось весь день и всю ночь, то затихая, то разгораясь с новой силой. Пользуясь хорошим знанием города, кокандцы постоянно атаковали русских солдат, нападая из садов и из-за заборов, а получив отпор, быстро отступали.
Не желая нести излишние потери, Перовский решил применить против врагов артиллерию, и утром 16 июля в город были введены пушки. Артиллеристы под командованием подполковника Лерхе принялись методично обстреливать различные участки сопротивления, разрушая своими ядрами вражеские баррикады и уничтожая картечью вражеских стрелков. В результате массивного применения артиллерии в городе возникли многочисленные пожары, что сильно отвлекло жителей Ташкента от сопротивления русской армии.
Утром следующего дня к Перовскому явилась мирная делегация, которая объявила, что город сдается на милость победителя и просит пощады и защиты от жестоких мер, применяемых русскими отрядами. Генерал благосклонно отнесся к просьбам жителей города, пообещав удержать тяжелую руку своих солдат и не допустить массовых грабежей и убийств, но только в случае изъявления полной покорности со стороны ташкентцев. Желая ускорить сдачу города, Перовский сказал, что если в городе вновь будет открыт огонь по русским солдатам, то Ташкент будет отдан на трехдневное разграбление, а затем полностью разрушен при помощи артиллерии. При упоминании о последней многие из делегатов в страхе попрятали глаза, ибо были свидетелями того, как одним выстрелом из мортиры было разрушено целое здание.
Соглашение было быстро подписано, и, обрадованные милостью Перовского, обещавшего недопущения грабежей в городе, делегаты поспешили ретироваться. Трофеи из арсенала Алимкула, доставшиеся победителям, позволили Перовскому не только существенно пополнить артиллерийский парк, но и иметь двойной запас пороха и ядер для дальнейшего продолжения своего похода.
Захват Ташкента позволил России не только упрочить свое положение в Средней Азии, но и создать реальные предпосылки для покорения всего Кокандского ханства. Отправляя в далекий Петербург свое очередное письмо с победной реляцией и представлением к наградам особо отличившихся солдат и офицеров, генерал Перовский ни на минуту не забывал о той главной цели, ради которой был задуман этот поход и принесены все жертвы.
Еще не наступил коренной перелом в пользу русской армии в войне с опасным и коварным противником, но благодаря мужественным усилиям Нахимова, Ардатова, Муравьева, Перовского и десятков тысяч защитников Севастополя, Свеаборга, Крыма и Кавказа этот момент был уже близок.

Часть вторая

Глава I. Высокая дипломатия

На дворе стояла вторая половина августа, когда бравые гвардейцы шведского короля Жозефа-Оскара Бернадота взяли на караул перед английским послом, сэром Генри Питтом, величаво прошествовавшим в покои малого королевского дворца. Внешний вид англичанина, его манера держаться и даже властный взмах трости говорили шведам, что к ним в гости пожаловал посол самого могущественного государства мира.
Посланник королевы Виктории за последний год основательно примелькался при дворе шведского короля. Он очень стремился выполнить важную государственную задачу, возложенную на его плечи лордом Пальмерстоном. О ее исполнении господин премьер-министр непременно спрашивал сэра Питта почти в каждом своем письме. Правительству ее королевского величества было крайне необходимо, чтобы потомок маршала Бернадота объявил войну России.
Представители династии Ваза и их наследники шведского престола всегда прислушивались к вкрадчивому голосу Туманного Альбиона и покорно направляли свои могучие полки на земли восточного соседа. Это неизменно приводило к серьезному ослаблению двух стран к вящей радости Лондона и реализации его интересов. Так было в течение нескольких веков, но с вступлением на шведский престол наполеоновского маршала Жана-Батиста Бернадота положение резко изменилось. Коренной француз, ставший шведским королем Карлом XIV Юхансоном, совершенно не собирался быть послушной марионеткой в чьих-то руках. Ради интересов своего государства он смело пошел против интересов императора Наполеона и заключил военный союз с Россией. Великий император был очень разгневан столь черной неблагодарностью бывшего конюха, но время показало верность расчетов нового правителя Стокгольма. Проповедуя мир, а не войну между двумя странами, маршал благополучно дожил до старости и без всяких проблем передал престол своему наследнику, кронпринцу Оскару.
Хорошо знавший шведский язык король Оскар пользовался большой популярностью у всех подданных своего королевства, как у шведов, так и у норвежцев, и этим очень дорожил. Продолжая политику нейтралитета своего предшественника, король не горел желанием идти в фарватере политики Лондона и просто так проливать кровь шведских солдат во славу королевы Виктории.
Получив от лорда Пальмерстона и Луи Наполеона приглашение присоединиться к антирусской коалиции во главе с Англией и Францией, потомок Бернадота долго размышлял о той выгоде, которую принесет его стране столь важный и ответственный шаг. Прожив сорок лет в мире и согласии с восточным соседом, шведы порядком отвыкли воевать, и их король должен был обладать сильными аргументами, которые бы смогли объяснить его подданным причину начала новой войны с Россией. Поэтому при каждой встрече с сэром Питтом шведский король яростно торговался, подобно завзятому лавочнику, желая получить за кровь своих солдат нечто большее, чем благосклонность Лондона.
Возможность возвращения финских земель под скипетр шведской державы нисколько не будоражила прагматичную душу короля Оскара, прилагавшего огромные усилия для сохранения единства между шведскими и норвежскими народами. Несмотря на постоянные реверансы и знаки внимания в сторону норвежских подданных, молодой король отчетливо видел стремление их к полному отмежеванию от Стокгольма и провозглашению независимости. Сейчас контуры возможного раскола еще только-только просматривались, но Оскар очень опасался, что война с Россией станет тем катализатором, который сможет расколоть его державу на две части. Такие примеры в мировой истории имелись.
Тщательно размышляя над речами сэра Питта, шведский монарх все сильнее утверждался во мнении, что, погнавшись за Финляндией, он рискует потерять Норвегию. Вместо озерной страны для Швеции было куда выгоднее получить от Англии различные преференции в торговых отношениях с ней, а также дешевые кредиты с обязательной отсрочкой выплат на десять лет. Это была вполне приемлемая цена за вступление Швеции в антирусскую коалицию. Но британские дипломаты, привыкшие к тому, что шведы беспрекословно повиновались воле Лондона, продолжали давить на несговорчивого короля, шаблонно суля ему возвращение финских земель.
Все это Оскару порядком надоело. Высокое положение посланца королевы не позволяло отказать ему в очередной аудиенции, и шведскому владыке приходилось искусно лавировать под яростным напором англичанина. На этот раз шведский король принял дорогого гостя в своем малом кабинете, где его величество в основном читал или проводил доверительные беседы с глазу на глаз. Подобный выбор места приема, согласно дворцовому протоколу, значительно снижал статус разговора с монархом, переводя его из ранга официального в дружескую беседу. Подтверждением неформальности приема являлось даже количество блюд, которое полагалось гостю. Вместо разносольного стола с устрицами, печеночными паштетами и чудно запеченными перепелами сэру Питту были предложены лишь бокал токайского вина и небольшая вазочка с рассыпчатым печеньем и сухими бисквитами.
Назначая прием в малом кабинете, король Оскар хотел немного снизить силу давления со стороны дорогого гостя и одновременно продемонстрировать, как скудна шведская казна, остро нуждающаяся в финансовой помощи со стороны.
Подобная скаредность была крайне унизительна для посла британской короны, но, выполняя повеление своей королевы, тот все же сел напротив шведского монарха в массивное резное кресло.
– Как здоровье моей царственной сестры королевы Виктории? – начал светскую беседу Оскар, с тайным наслаждением наблюдая, как англичанин старательно пытается устроиться на жестком сиденье кресла.
Предложенное королем кресло доставляло британскому послу заметное неудобство, но высокий этикет заставлял его терпеть.
– Благодарю вас, ваше величество, за внимание к здоровью нашей королеве. Ее величество прекрасно себя чувствует, чего и вам желает от всей души, – произнес дежурную фразу англичанин, наконец-то нашедший нужное сочетание своего толстого тела и шведского «пыточного кресла», как он мысленно назвал свое сиденье.
– Как дела у господина премьер-министра? – попытался продолжить беседу король, однако мистер Питт уже бросился в атаку.
– Лорд Пальмерстон недавно представил к высоким наградам союзных адмиралов, чьи корабли превратили в руины русскую крепость Свеаборг, и королева полностью одобрила его решение. Самая лучшая после Кронштадта морская крепость русских полностью стерта с лица земли огнем нашего флота. Согласно рапортам адмиралов, ядра наших линейных кораблей не оставили ни одного целого двора в Свеаборге. Все обращено в прах и пепел! – пафосно произнес сэр Питт, но ни одна черточка на лице шведского венценосца не дрогнула от этих слов: король Оскар по-прежнему учтиво слушал гостя. – Пока наши корабли беспрепятственно расстреливали Свеаборг, русский флот трусливо сидел в Кронштадте, не смея высунуть носа из гавани из-за угрозы быть уничтоженным королевскими корветами. Против мощи наших винтовых кораблей не сможет устоять ни одно государство Европы! – продолжал хвалиться британец, стараясь выжать из набега союзной эскадры на Свеаборг максимальную пользу и нагнать как можно больше страха на своего собеседника.
Оскар вежливо покивал головой, выражая свое полное согласие по поводу мощи союзного флота, но едва посол успокоился, король, помолчав, вкрадчиво произнес:
– Однако русские газеты сообщают лишь о частичном разрушении Свеаборга и минимальных жертвах среди гарнизона и мирных жителей.
– Ложь! Наглая ложь, ваше величество! Этим лживым азиатам нельзя верить ни на йоту! Ни один город Европы не способен устоять под натиском нашей великой армады! – хвастливо заверил Оскара британец, сам истово веривший в произнесенные слова.
– Но об этом же пишут датские и немецкие газеты, – продолжал гнуть свое Оскар.
– Они, вне всякого сомнения, куплены императором Николаем. Русские стремятся сделать хорошую мину при плохой игре, ваше величество. Они сознательно принижают степень своего ущерба.
– Кроме этого, газетчики пишут об имеющихся потерях среди кораблей напавшей на Свеаборг эскадры. Минимум четыре судна, – не унимался швед.
– Клевета! Самая низкая и подлая клевета, которую только можно измыслить! Все корабли флота ее величества вернулись целыми и невредимыми. Надеюсь, что вы верите моему слову, ваше величество?! – запальчиво спросил Питт, глядя на своего собеседника задиристым петухом.
– Я, конечно, полностью вам верю, сэр Питт, – с достоинством произнес король. – Но вот мои депутаты риксдага…
– Что депутаты риксдага?
– Они тоже читают газеты, и многие из них выражают сомнения относительно успехов объединенного флота.
– Неужели ваших депутатов можно так легко провести с помощью банальных газетных статей, которые, вне всякого сомнения, оплачены русским золотом?
– Возможно, в ваших словах есть доля истины, но многие из наших депутатов имеют торговые или иные связи с финской стороной. Согласно поступившей от финнов информации, укрепления Свеаборга не так сильно разрушены, чтобы считать их руинами.
– Я не знаю, что наплели там эти финны, но со всей ответственностью заявляю вам, ваше величество: Свеаборг – мертвый город, – произнес сэр Питт таким тоном, словно вколачивал в стол железные гвозди.
– Повторюсь, сэр Питт, что я нисколько не сомневаюсь в правоте ваших слов и говорю об этом только из желания разъяснить вам настроение членов риксдага в преддверии его новой сессии, – любезно произнес король, и британец сразу надулся от злости. Согласно шведской конституции, окончательное решение о вступление страны в войну принимал парламент.
Проглотив горькую пилюлю, посол отбросил светский этикет и напрямую обратился к королю с главным вопросом своего визита.
– Неужели слово шведского короля, который обладает большей политической дальнозоркостью, чем его подданные, совершенно ничего не стоит в глазах господ депутатов? Может, уже пришла пора окончательно решить вопрос о присоединении Швеции к союзу европейских монархов? Моя страна обещала вам военную помощь в борьбе с русскими, и она доказала свои слова делом. Свеаборга больше нет, и я думаю, что теперь достаточно будет одного полка шведской армии, чтобы вернуть под вашу царственную руку ранее потерянную Финляндию. Согласно донесениям наших агентов, все силы русских находятся либо на Кавказе и в Крыму, либо в Польском царстве и Прибалтике. Напуганный возможностью высадки нашего десанта под Петербургом, русский царь полностью оголил финские земли, и теперь они совершенно беззащитны. Вам нужно только протянуть руку и сорвать спелое яблоко, ваше величество! – торжественно вещал Питт.
Король Оскар внимательно слушал своего собеседника и вновь учтиво кивал ему головой, однако совершенно не торопился совершать какие-либо действия. Он получил в наследство страну без финских земель, и потому речи посла не пробуждали у него желание взять реванш, на что так надеялся британец. Конечно, исповедуя здоровый прагматизм, шведский король был бы не прочь расширить свои владения за чужой счет, однако он хорошо понимал, что одним полком шведской армии в войне с Россией не обойтись. Привыкший составлять свое мнение не только из одного источника, Оскар внимательно слушал и иные голоса, которые рисовали несколько противоположную картину: грозный северный сосед был не настолько сильно ослаблен сражением за Севастополь, чтобы можно было бы надеяться на легкую победу.
– Боюсь, что в таком большом деле одним полком здесь не обойтись, сэр Питт. Русский император в любой момент может перебросить часть войск из Прибалтики и оказать серьезное сопротивление. Таково не только мое мнение, но мнение и всего генерального штаба, – осторожно произнес король, и эта фраза вызвала у посла шквал эмоций.
– Конечно, ваше величество, говоря об одном полке вашей армии, я выражался чисто фигурально, но ведь и без того понятно, что вам достаточно будет сделать только один шаг вперед, и Финляндия ваша! Что же касается возможной переброски русских войск из Прибалтики, то, как только Швеция начнет войну, союзная эскадра вновь приблизится к русским берегам, и Николай будет помышлять только об обороне своей столицы.
Однако как ни красноречивы были слова британца, они вызвали у короля Швеции лишь легкую улыбку вместо восторга. Ведь Оскар совершенно по-другому оценивал возможности русского царя.
– Я опасаюсь, сэр Питт, что даже присутствие вашего флота на Балтике не будет твердой гарантией успеха столь опасного предприятия. Русские солдаты очень сильны, упрямы и выносливы, и даже в малом количестве они способны причинить большие хлопоты. Зимой, когда ваши корабли будут вынуждены покинуть наши воды, они могут перейти по льду залив и атаковать наши земли. Подобный случай уже был в нашей истории и, тогда русская армия дотла сожгла Стокгольм.
Услышав эти опасения собеседника, сэр Питт самодовольно улыбнулся и с видом завзятого картежника, доставшего из колоды свой главный козырь, наклонив вперед голову, доверительным произнес:
– Хочу успокоить ваше величество и конфиденциально сообщить важную новость. Скоро, очень скоро русскому царю будет не до Финляндии. Как сообщил императору Франции генерал Пелисье, в ближайшие недели начнется новый штурм Севастополя, и это будет его лебединая песня. На этот раз осечки не будет! Наши войска полностью устранили те причины и ошибки, которые не позволили овладеть Севастополем в июне.
Король в очередной раз кивнул головой своему собеседнику, чем вызвал у того глухое раздражение. Посол отметил, что каждый раз, когда его венценосный собеседник в знак согласия кивает головой, он неизменно дает уклончивый ответ. Так случилось и в этот раз.
– Право, я весьма польщен вашим доверием, сэр Питт, но следует ли считать падение Севастополя полной и окончательной победой в этой войне? Если Россия не развалилась после падения Москвы в тысяча восемьсот двенадцатом году, то взятие Севастополя явно не станет тем детонатором, который сможет развалить всю Российскую империю. Вот если бы ваши войска овладели Крымом или произвели вторжение в глубь России.
При этих словах лицо британского посла залилось краской праведного гнева. Ах, сколько различных слов он хотел сказать своему упрямому собеседнику! Однако он был вынужден молчать ради достижения важной цели.
– Все, что вы только что изволили перечислить, ваше величество, непременно будет! Обязательно будет, смею вас заверить! – с убеждением воскликнул сэр Питт, с силой прижав руку к сердцу.
– Когда? – быстро уточнил Оскар. – Когда это случится? Назовите хотя бы предположительные сроки.
– Вы требуете от меня невозможного, ваше величество. Планы командования объединенных войск мне неизвестны. Возможно, это будет к концу года, возможно, весной или летом будущего года. Я не дельфийская пифия и не могу предсказывать будущее. Единственное, что я могу сказать с полной уверенностью, Севастополь падет гораздо раньше, чем ваши солдаты вступят в Финляндию.
– Кстати о Финляндии. В прошлую беседу я так и не услышал от вас ответа по вопросу Аландских островов. Вы обещали уточнить позицию вашего правительства относительно будущего этого главного перекрестка Балтики. Каков ответ Лондона? Лорд Пальмерстон готов признать их частью Швеции?
На лице сэра Питта отразилось замешательство, всего на несколько секунд, но их вполне было достаточно, чтобы предугадать ответ посла.
– Понимаете ли, в чем дело, ваше величество, – начал юлить Питт, – лорд Пальмерстон безусловно склоняется к варианту передачи этих островов в пользу шведской короны, однако не только мы одни решаем вопрос об Аландах. Есть еще наш союзник, император Наполеон, а у него несколько иное видение относительно дальнейшей судьбы этих островов. Со своей стороны, мы, естественно, сделаем все возможное, чтобы Аланды отошли Швеции, но полной гарантии на данный момент мы дать не можем. Я говорю вам это открыто, поскольку являюсь другом шведского королевства и между нами не должно быть никаких недомолвок. Надеюсь, этот досадный факт не станет камнем преткновения на пути дружбы между нашими странами.
Король с пониманием и сочувствием закивал в ответ английскому посланнику, что вновь вызвало у того тихую ярость и предчувствие неудачи.
– Скажите, сэр Питт, а каков ответ Лондона на наше предложение о заключении дополнительных параграфов в нашем торговом договоре? В прошлый раз вы обещали озвучить мнение господина премьер-министра относительно этого вопроса.
После такого неудобного вопроса на лице мистера Питта все же не дрогнул ни один мускул.
– Это очень непростой вопрос, ваше величество. Вы прекрасно понимаете, как трудно в военное время поставить подобный вопрос на обсуждение в парламенте. Я известил лорда о вашей просьбе и получил ответ, что вопрос самым тщательнейшим образом прорабатывается нашим кабинетом для представления его парламенту, – мягко сказал британец, стараясь убедить Оскара в возможности благоприятного исхода дела.
– Точно так же, как вопрос о предоставлении нам займа?
– Совершенно верно. Вопрос о возможности предоставления вам льготного займа требует очень больших усилий. Ведь не секрет, что лондонский Сити имеет свое скрытое лобби среди наших парламентариев.
– Я вас хорошо понимаю, сэр Питт. Вопрос о деньгах всегда решался с большим трудом, что в вашей стране, что в нашей Швеции, – сочувственно закивал король, – что поделаешь, но такова жизнь. В этом вопросе иногда бессильны даже короли и премьер-министры.
От тона, каким это было сказано, у Питта противно засосало под ложечкой, и все же он спросил короля:
– Так что же вы скажете относительно присоединения к союзу против России, ваше величество? Вступление в него вашей страны, вне всякого сомнения, поможет быстрее решить столь важные для вашего королевства вопросы. Время быстро идет, ваше величество, и может статься, что вы и опоздаете.
Оскар неторопливо погладил свою жиденькую бородку-эспаньолку и, не глядя на Питта, спросил:
– Когда генерал Пелисье собирается брать штурмом Севастополь?
– Через две-три недели, – ответил британец, затаив дыхание.
– Думаю, что нам следует вернуться к обсуждению этого вопроса сразу после падения русской твердыни, мистер Питт, – с твердостью в голосе произнес король, и британец не рискнул больше касаться этой темы.
Поговорив еще десять минут о различных мелочах, он поспешил откланяться, так и не притронувшись к королевским угощениям. Составляя письменный отчет Пальмерстону о своей встрече со шведским монархом, посол писал: «Позиция Стокгольма по поводу вступления в войну с Россией напрямую зависит от наших успехов в Крыму. Падение Севастополя – вот тот ключ, с помощью которого мы наконец-то сможем открыть тугую шведскую дверь и создать новый очаг войны на землях Российской империи. Война в Финляндии подтолкнет к активным действиям поляков, черкесов и крымских татар. Чем больше их будет, тем быстрее мы сможем обескровить русского гиганта и отвести ему роль послушного исполнителя».
Последние слова доклада очень понравились лорду Пальмерстону. Он любил, когда британские послы правильно улавливали основную цель британской политики. «Надо будет отметить усердие сэра Питта и наградить его медалью короля Георга. Такое поощрение будет весьма своевременным для пользы дела. Питт увидит, что мы довольны его деятельностью, и будет осаждать короля Оскара с утроенной энергией, в ожидании новых наград», – подумал лорд и черканул золотым карандашом на маленьком листке бумаги, предназначенном для памятных записок.
Приход инспектора Мордрета несколько отвлек лорда от шведских проблем и переключил его на иную волну.
– Я прочел статью вашего подопечного, мистер Мордрет и остался весьма доволен. У него очень бойкое перо, – сказал лорд и указал посетителю рукой на кресло рядом со своим столом.
Выбор именного этого места указывал на то, что господин премьер-министр собирается вести доверительную беседу и не намерен распекать Мордрета за провинности, усадив прямо в центре кабинета.
– Очень бойкое и очень опасное перо для тех, против кого оно обращено. Почитав сначала его досье, а затем статьи, я очень удивился тому, что он согласился на тайное сотрудничество с нами. Как вы его к этому склонили? Шантаж, грехи молодости или что-нибудь ужасное?
Сидевший перед лордом прямой, как телеграфный столб, Мордрет позволил себе лишь изобразить некое подобие улыбки на лице.
– Ничего особенного, господин премьер-министр. Банальная нехватка денег, и не более того. Наш писатель получает по пятнадцать фунтов за статью и столько же ежемесячно за тайное сотрудничество.
– Но насколько я помню из вашей справки, господин… – Пальмерстон на секунду запнулся, вспоминая фамилию немецкого эмигранта, и Мордрет немедленно поспешил прийти ему на помощь.
– Энгельс. Господин Фридрих Энгельс.
– Да, господин Энгельс относится к вполне состоятельным людям. Ведь у него есть своя доля в манчестерской фирме отца, не так ли?
– Совершенно верно, милорд. Господин Энгельс – обеспеченный человек, но он постоянно помогает деньгами семейству своего друга Карла Маркса, чье финансовое положение далеко не безупречно. Гонорары от статей, опубликованных в «Дейли Телеграф», идут непосредственно господину Марксу, официально оформленному корреспондентом этой газеты.
– Какая братская привязанность между этими господами, кто бы мог подумать! – фыркнул Пальмерстон, явно намекая на национальность фигурантов разговора. – Хотя чего только не бывает в этой жизни!
Пальмерстон откинулся на спинку стула и забарабанил пальцами по столу.
– То, что господин Энгельс придерживается принципа «деньги не пахнут», это мне понятно. Но только вряд ли одни финансовые проблемы заставляют его столь плодотворно сотрудничать с нами. Вам известны его подлинные мотивы, инспектор?
– Конечно, господин премьер-министр. Энгельс – революционный фанатик, который все еще не растратил свой юношеский максимализм. Он твердо убежден, что хитро использует наше покровительство в своих целях, венцом которых он видит всеобщую европейскую революцию.
– Странно, как уживается в нем такой идеализм с немецким прагматизмом, который буквально сочится из каждой его строчки!
– Мери Бернс это тоже удивляет, – вновь позволил себе скупо улыбнуться Мордрет, вспомнив подругу Энгельса, через которую к инспектору приходило множество ценной информации.
– Ну, каким бы странным господином ни был Энгельс, но русского царя Николая в своей статье по поводу нашей войны с Россией он очень сильно задел. Читаю, и душой моей овладевает ралость от осознания того, что наши солдаты ведут святое дело, борясь с азиатским деспотом, превратившим свою империю в тюрьму народов! Нет лучше и благороднее дела, чем разрушить стены этой тюрьмы и даровать измученному народу долгожданную свободу вместе с основами европейской демократии. Ай да Энгельс, ай да господин революционер! После такой разгромной статьи теперь никто не посмеет утверждать, что, воюя с русскими, мы преследуем только свои корыстные цели. Нет, на своих штыках мы несем гибель кровавому тирану и свободу русскому народу и всем узникам царских застенков, и потому всякий свободолюбивый человек просто обязан нам помогать! – говорил Пальмерстон, торжествующе глядя на застывшего перед ним инспектора Мордрета. – Позаботьтесь, господин инспектор, чтобы статью нашего революционного друга напечатали во всех ведущих газетах Англии, Франции, Германии и Соединенных Штатов. Кроме этого, надо помочь русским изгнанникам отпечатать ее на русском языке и через Финляндию направить в Петербург, для распространения среди интеллигенции и столичного бомонда. Они очень любят внимать словам пророка со стороны, откровенно не замечая своих мудрецов. Думаю, что сочинение господина Энгельса нанесет Николаю куда больший ущерб, чем поражение на Альме и даже потеря Севастополя, – чеканил свои мысли Пальмерстон.
Инспектор торопливо записывал приказы лорда в свой блокнот. У него была прекрасная память, и в случае необходимости он мог повторить речь лорда слово в слово, однако сидеть истуканом и моргать совиными глазами перед высоким начальством было бы верхом неприличия.
– Все будет сделано, милорд, в самое ближайшее время. Но боюсь, русские несколько опередили нас на этом этапе идеологической борьбы. По распоряжению царя Николая во всех русских газетах опубликовано патриотическое стихотворение поэта Пушкина «Клеветникам России», которое имеет очень большой успех как среди бомонда, так и среди простых людей, – осторожно сказал инспектор, но негодования со стороны лорда не последовало.
– Слава богу, что поэт Пушкин мертв, иначе неизвестно, что бы он написал в поддержку своего горячо любимого императора. Знаете, Мордрет, если бы русские знали свою силу, мы не сидели бы с вами так спокойно, а пребывали бы в страхе перед высадкой русского десанта на восточном побережье, – задумчиво произнес Пальмерстон и тут же опасливо умолк. – Я вас больше не задерживаю, инспектор, – помедлив, холодно молвил он, и Мордрет откланялся, сразу направившись в свою любимую канцелярию, где готовились очередные порции идеологической отравы для недругов Британии.
Распрощавшись с Мордретом и выслушав доклад своего секретаря о выполнении ранее полученных приказов и распоряжений, лорд Пальмерстон уже был готов отправиться на прием к королеве, как неожиданно в его кабинете возник военный адъютант премьер-министра Чарльз Бишоп. В его задачу входило информирование лорда обо всех военных новостях, и по напряженному лицу и плотно сжатым тонким губам адъютанта премьер понял, что тот принес недобрые вести.
– Что случилось, Чарльз, русские разбили нас в Крыму или уничтожили нашу эскадру на Балтике? – нахмурившись, спросил британский премьер.
– Нет, сэр. В Крыму и на Балтике все спокойно, но вот положение в Азии оставляет желать лучшего. Согласно поступившим сообщениям из Дели, русский генерал Перовский вторгся в Ферганскую долину, сердце Кокандского ханства. При такой скорости продвижения генерал Коллингвуд не исключает возможности появления русских частей на границе с Кашмиром до конца года.
От этих новостей лицо лорда Пальмерстона потемнело от злости.
Сбывалось самое кошмарное опасение британцев: русский медведь оказался на пороге Индии.
– Черт возьми, Чарльз! Как это могло случиться, ведь еще на прошлой неделе меня уверяли, что кокандцы обязательно остановят генерала Перовского благодаря своему численному превосходству, тайно проданным им ружьям, а также пушкам, отлитым под руководством наших специалистов. Я ничего не путаю?!
– Никак нет, сэр, все верно. Скорее всего, азиаты оказались плохими вояками, наподобие турок, которые и шагу не могут ступить без совета наших офицеров.
– Скорее все вы правы, Чарльз. Телеграфируйте Коллингвуду, чтобы попытался устранить русскую угрозу руками афганцев. Пусть хоть этим эмир Кабула отработает наше покровительство.
Произнеся эти слова, Пальмерстон собирался покинуть кабинет, но Бишоп остановил его:
– Прошу прощения, сэр, но боюсь, что афганцы не смогут быть полезными генералу Коллингвуду. Как я вам докладывал четыре недели назад, они заняты отражением нападения персов на Герат.
– Неужели эти азиаты разучились воевать? Помнится, раньше они оказывали нам очень стойкое сопротивление! – гневно фыркнул лорд.
– Боюсь, сэр, положение под Гератом сильно изменилось за прошедшие недели. Согласно последним сведениям, обстановка там довольно серьезная, и эмир сам вынужден просить генерала Коллингвуда об оказании военной помощи для отражения персов. Как утверждают афганцы, персидскими войсками руководят русские офицеры.
Пальмерстон обжег адъютанта негодующим взглядом, но тот мужественно выдержал это испытание. Гневно пожевав свои тонкие губы, британский премьер изрек:
– Наши враги слишком далеко зашли, Бишоп. Быстро разыщите военного министра и первого лорда адмиралтейства. Я жду их у себя после приема у королевы. Пусть поторопятся. И передайте, что я хочу услышать их советы, как исправить положение, а не испуганное кудахтанье, как это было в прошлый раз.
За положением под Севастополем пристально наблюдали не только из туманного Лондона, но и из дворца Тюильри. Луи Наполеону как воздух был нужен положительный результат в столь затянувшейся кампании на востоке. Французы все еще любили своего императора, видя в нем твердую руку, которая не позволит банкирам и чиновникам растащить государство по своим бездонным карманам. На этом коньке он пришел к власти, но чтобы удержать ее в своих руках, нужны были победы, пусть даже не столь блистательные, как они были у его великого дяди, но все же победы, которые так любит простой народ и за которые он может простить все что угодно. Император уже неоднократно требовал от Пелисье полного захвата Крыма и разгрома русской армии, стоящей в Бахчисарае, но каждый раз «африканцу» удавалось находить веские причины для того, чтобы не исполнять требования императора.
«Зачем нам атаковать хорошо укрепленные русские позиции и терять солдат, когда к этому можно вынудить Горчакова, постоянно угрожая новым штурмом южной части Севастополя. Пусть русские, спасая Севастополь, штурмуют наши позиции и ослабляют свои и без того скромные силы. Они не делают это сегодня, но завтра общая обстановка заставит их напасть на нас, и мы к этому готовы, – писал Пелисье императору, всякий раз когда тот пытался навязать командующему свою тактику. – Прикажите, и я поведу своих зуавов на Бахчисарай, но только потом мне понадобятся тысячи новых солдат, поскольку русские совершенно не собираются бежать от звуков наших выстрелов».
Император яростно сверкал очами, когда обрушивал на военного министра очередную порцию своего монаршего гнева, но всякий раз, излив душу, на вопрос генерала, стоит ли искать нового командующего Восточной армией, отвечал отказом. Второго такого твердолобого Пелисье, который сделает все возможное и невозможное ради выполнения полученного приказа, у Наполеона не было.
– Мы в любом случае будем в выигрыше: либо взяв Севастополь, либо разгромив Крымскую армию Горчакова. Осталось подождать совсем немного. К концу осени результат будет непременно, – заверял министр Наполеона, и тот, недовольно бурча, делал специальные пометки на листках перекидного календаря, стоявшего на огромном письменном столе из орехового дерева.
Торопя и подталкивая своего генерала к наступательным действиям, французский монарх одновременно зондировал возможность подписания мирного договора с Россией. Трудно было бы отыскать для исполнения столь деликатной миссии лучшего кандидата, чем граф Морни, сводный брат Наполеона. В Петербурге он был известен как активный сторонник улучшения франко-русских отношений и, кроме того, имел большое влияние в финансовых кругах многих стран. С ним французский император мог быть полностью откровенным и не бояться предательства, несмотря на то, что Шарль имел свои взгляды на политику, отличные от его взглядов. Их доверительная беседа произошла во дворце в Фонтенбло, где Наполеон проводил свой отдых от государственных дел.
– Можешь не сомневаться, Шарль, генерал Пелисье до конца года непременно возьмет этот проклятый Севастополь, и это будет венцом моей восточной кампании. Главная крепость русских на юге разрушена, а их знаменитый флот полностью уничтожен. Полагаю, это будет неплохая сатисфакция для нашей нации за позор восемьсот двенадцатого года. Я, конечно, не против нанесения русскому царю большего урона, но его солдаты чертовски стойко дерутся. Должен признаться, ты был прав в том нашем давнем споре. Восточная кампания совсем не похожа на увеселительную прогулку, как ее пытались представить нам англичане.
Наполеон сделал паузу, но сводный брат не выказал никакого торжества от прозвучавшего признания. Он только чуть хитро улыбнулся, как обычно, и, неторопливо покачивая вино в бокале, ждал продолжения речи императора.
– Эта война еще не придвинула нас к опасному краю экономической пропасти. Но она приносит нам больше расходов, чем доходов. Опростоволосившись со Свеаборгом, Пальмерстон требует от меня организовать новую кампанию на Балтике с участием большого количества мортирных кораблей, а еще дать солдат для высадки десанта в Кронштадте. Посылать своих солдат на столь смертельно опасное дело британцы не желают! – сказал Бонапарт, гневно вскинув правую руку. – Знаешь, почему славный адмирал Дандас не повел свои корабли на штурм Кронштадта? На всех подступах к острову русские успели понаставить свои чертовы мины, которые, по словам Пэно, были подобны изюму в булке. Нет, конечно, если англичане хотят спалить Кронштадт вместе с русской эскадрой, пусть это делают, я не против, но почему за этот пожар должна платить Франция, мне совершенно непонятно! Одним словом, я намерен взять Севастополь и, уничтожив русский флот, завершить войну с Николаем. Если Пальмерстон хочет, пусть воюет дальше сам, но мне будет нужен скорейший мир. И ты мне должен в этом помочь.
Граф Морни терпеливо дослушал речь брата и, поставив бокал, стал задумчиво гладить свою бородку, скрестив руки на груди.
– Думаю, ты правильно сделал, обратившись со столь деликатным делом ко мне. Твоего министра иностранных дел графа Валевского русский император на дух не переносит. Его попытки наладить переговоры с Петербургом ни к чему хорошему не приведут. Скажи, брат, на каких условиях ты готов заключить мир с русским царем?
– Полное уничтожение русского протектората в Молдавии и Валахии, свободное судоходство по Дунаю кораблей всех стран, беспрепятственный проход через Босфор любых военных кораблей. А также ограничение числа русских военных кораблей на Черном море и лишение Российской империи всех прав на устье Дуная, – сказал император, зачитав по памяти заранее подготовленные им пункты договора.
– Боюсь, что император Николай не примет никакого территориального урезания своей державы. Это слушком унизительно для него. По остальным пунктам, я думаю, с ним можно будет договориться при условии, если Севастополь будет в наших руках.
– Об этом можешь не беспокоиться. Пелисье твердо мне обещал взять город, и я верю своему «африканцу». Что же касается возможной несговорчивости русского царя, то угроза возможной войны с Австрией продолжает нависать над ним как дамоклов меч. Этот фактор сделает его более податливым на мирных переговорах.
– Ошибаешься, мой дорогой брат. Сегодня в большой игре совершенно иной расклад. По непроверенным данным, царский посланник Горчаков сумел найти общий язык с канцлером Бисмарком и между двумя странами был подписан союзный договор. Согласно его протоколам, Пруссия для России не нейтральный сосед, а дружественное государство.
– Ты сказал, по непроверенным данным? Значит, все это может оказаться простыми слухами или, на худой конец, умело составленной дезинформацией от того же Горчакова, – сварливо заметил Наполеон, чем только раззадорил графа.
– Да, данные еще не до конца проверены, но они хорошо объясняют ту проблему, над которой так безуспешно ломал голову твой министр иностранных дел.
– Ты имеешь в виду недавний визит русского наследника в Пруссию?
– Совершенно верно. Король Вильгельм устроил специальный смотр своих частей в честь высокого гостя, чем привел цесаревича Александра в бурный восторг. Граф Валевский подтвердит, что подобные действия не возникают на пустом месте, – пустил острую стрелу Морни в адрес министра, с которым у него были свои счеты. – После подобного приема наследник русского престола был так очарован прусским королем, что даже называет его вторым отцом. Согласись, что такие слова от этого молодого человека дорогого стоят. Не нужно быть пророком, чтобы предсказать, что с этого дня у Вильгельма появилась прекрасная возможность влиять на будущего русского императора.
– Ты, безусловно, прав, Шарль. От такой возможности я бы тоже не отказался. Тем более что, судя по последним сведениям из Петербурга, здоровье императора Николая оставляет желать лучшего.
Граф Морни удовлетворенно кивнул головой и, неторопливо допив свое вино, продолжил беседу:
– Боюсь, что отныне императора Франца будет очень и очень трудно подвигнуть к большой войне с Россией. Узнав об изменении позиции Пруссии к русскому царю, австрийцы ни за что не согласятся воевать с ним. Франц Иосиф до смерти боится остаться один на один с русскими, особенно если ему будет, пусть даже чисто гипотетически, угрожать противостояние с Пруссией. Австрияки хороши, когда они дерутся против одного целой компанией, и трусливы, когда надо биться один на один. Нам ли это не знать, – сказал Морни, напомнив Наполеону об их детстве, когда их мать, Гортензия Богарнэ, лишилась почти всех своих владений из-за действий Австрии. – Кроме того, после твоего предложения удалить из Тосканы местного герцога венский двор будет с большим недоверием относиться к любым твоим предложениям о сотрудничестве.
– Но австрийцы могут свободно рассчитывать на мою военную помощь. Пусть откроют границы, и мои дивизии, устремившись на освобождение Польши, снимут с них как прусскую, так и русскую угрозу! – запальчиво воскликнул император, пропустив мимо ушей намек сводного брата.
– Луи, мне ты можешь не говорить тех слов, которые с таким восхищением слушают парижские поляки. В отличие от них, я хорошо знаю, что у нас нет и в ближайшем будущем не предвидится такого количества солдат, чтобы совершить этот освободительный поход. Кроме того, мы с тобой прекрасно знаем, что польский поход – это скорее уловка, которая должна напугать Николая, а не реальный план.
– И это говоришь мне ты, мой брат! Тот, с кем мы так много сделали для возрождения империи и нашего дома! – горько молвил император, но Морни не обратил на эти слова никакого внимания.
– Да, это говорю тебе я, поскольку нет на свете другого человека, кроме меня, который желал бы большего успеха твоим делам. Так уж распорядилась судьба, что на мою долю всегда выпадает необходимость одергивать твою пылкую и увлекающуюся натуру ради пользы общего дела. Я закрыл глаза на твое страстное желание поквитаться с русскими, используя грубую промашку Николая в отношении Турции, но время показало мою правоту в этом вопросе. Мы имеем множество мелких побед при полном отсутствии успеха в главном – победы над русскими. Согласись, мой дорогой брат, что вместо нынешнего дорогостоящего кровопускания в Крыму было бы куда приятней получить свой кусок турецкого пирога в виде Туниса, Крита, Сирии и контракта на постройку Суэцкого канала.
– Ладно, бог с ними, австрийцами, они уже сыграли свою роль в устрашении Николая, однако он все равно будет должен отдать мне что-то взамен Севастополя. Иначе меня не поймут французы, – продолжал упорствовать император, и брат не стал с ним спорить.
– Как все большие события в истории порой зависят от капризных случайностей! – задумчиво вздохнул граф Морни.
– Это ты о чем? – переспросил его собеседник.
– О той злополучной телеграмме, которую прислал тебе русский царь после провозглашения тебя императором. Назови он тебя тогда не месье, а братом, и между вами не разгорелась бы та вражда, которую так ловко поддерживают сейчас англичане. Тогда бы вы смогли спокойно поделить наследство «больного человека», а не воевали бы между собой на радость британцам.
– Ах, не начинай, Шарль! – недовольно буркнул император.
Но хорошо знавший своего брата граф видел, что подобные мысли уже не раз приходили на ум дорогому Луи.
– Благодаря союзу между нашими державами мы безо всякой опаски и затруднений смогли бы переместить нашу западную границу к берегам Рейна и получить в вечное владение всю Ломбардию, без всяких оглядок на Пруссию, Австрию и даже Англию, – продолжал развивать свою мысль граф.
– Замолчи, змей-искуситель! – гневно воскликнул император.
– Как прикажете, ваше величество! Но ты сам прекрасно знаешь, что за моими словами стоит реальная основа, а не эфемерные проекты, которыми так обильно в последнее время кормили тебя британцы.
Братья помолчали, дав возможность разуму возобладать над эмоциями, и затем продолжили беседу.
– Так ты сможешь наладить реальный канал для переговоров? Зять Нессельроде совершенно не годится для этой цели, поскольку господин канцлер уже не обладает той степенью влияния на русского царя, которой обладал прежде, – примирительно сказал Наполеон.
– Конечно, ты прав, это не тот случай. Скорее всего, нужно будет выйти на Горчакова. Он сейчас в явном фаворе у Николая, по крайней мере по дипломатической линии, – высказал свою мысль Морни.
– Ты хорошо знаком с ним?
– Да, в начале прошлого года встречались в Вене на приеме у Констанции Хорни. Мы обменялись мнениями об условиях, при которых было возможно заключение перемирия. У нас наметился определенный прогресс, Горчаков высказывал твердое убеждение, что русский император согласится на принятие четырех основных требований, но никогда не пойдет на территориальные уступки. Правда, были некоторые варианты решения этой проблемы, но неожиданно по приказу Нессельроде Горчаков был отозван домой, и все закончилось ничем.
– Тогда, Шарль, поезжай в Берлин и попытайся узнать у него, каковы виды русского императора на заключение мира.
Этим тема беседы была полностью исчерпана, и граф Морни поспешил откланяться, чтобы немедленно приступить к исполнению повеления своего императора. Как бы ни был уверен Луи Наполеон в своих солдатах, он хорошо помнил слова своего великого дяди о невозможности сидеть на штыке и понимал, что рано или поздно нужно будет заключить с противником мир.
Пока братья Богарнэ вели государственные разговоры, на Лионский вокзал столицы вместе с толпой пассажиров с юга прибыл ничем не примечательный итальянец с документами французского подданного Джузеппе Ковальи. В это время в Париже было много итальянцев, устремившихся в столицу Второй империи в поисках лучшей жизни.
К господину Ковальи у парижских полицейских никаких претензий не было, и потому он без особых проблем легализовался в столичных трущобах, устроившись работать плотником. Эта работа была вполне знакома тридцатишестилетнему революционеру Феличе Орсини – так на самом деле звали приезжего. Всю свою жизнь этот человек посвятил только одной цели: объединению итальянских земель в единое государство и провозглашению в ней республиканского правления. Главным препятствием на пути этого священного дела итальянских революционеров были австрийцы, оккупировавшие часть северной Италии, и римский папа, чьи владения находились в центральной части полуострова.
Если с австрийскими войсками итальянские карбонарии ничего не могли поделать, то возможность изменить положение дел в отношении римского понтифика у них имелась. Нынешнего наместника святого Петра активно поддерживал французский император, следуя примеру своего дяди. Французские штыки охраняли границы папских владений, на французские деньги римский властитель содержал свой двор и укреплял влияние среди европейских стран. Достаточно было только устранить новоявленного императора «всех французов», как проблема с папством, этим вечным тормозом на пути объединения страны, была бы немедленно решена. Как говорится, нет человека, нет и проблемы.
Так думал Орсини, так думали многие итальянские вольнодумцы, принадлежавшие к различным политическим течениям. И это обстоятельство умело использовала тайная полиция кайзера Франца. Всячески поддерживая мнение карбонариев относительно отрицательной роли Наполеона в процессе создания новой Италии, австрийцы старались не столько отвлечь внимание революционеров от своих итальянских владений, сколько их руками устранить опасного нарушителя европейского равновесия. Таковы были нравы большой политики того времени.

Глава II. Жаркая осень 1855 года

Предгорья отрогов Тянь-Шаня, за снежными шапками которых скрывалось сердце Кокандского ханства – Ферганская долина, – встречали русские войска своей обыденной для августа жарой. В России уже заканчивалось лето, а в здешних местах не было даже намека на скорый приход осени. Многочисленные фруктовые сады щедро дарили людям свои плоды в награду за их кропотливый труд. Такое огромное количество всевозможных фруктов и овощей было в диковинку не только русским солдатам, но и многим офицерам, привыкшим питаться капустой, репой, огурцами, яблоками и всевозможными ягодами.
Неумеренный прием в пищу экзотических плодов юга стал причиной вспышки кишечных заболеваний с несколькими смертельными исходами. Это обстоятельство вызвало серьезную тревогу у генерала Перовского, боявшегося лишиться своих солдат в самый ответственный момент похода, поэтому он под угрозой трибунала запретил своим подчиненным употреблять местные фрукты. Авторитет генерала был очень силен среди солдат, и потому безудержное поедание экзотической пищи практически прекратилось.
Окруженная с востока и юго-запада снеговыми хребтами Ферганская долина, или, в переводе с местного языка, Желтая земля, была обильно заселена подданными кокандского хана, которые совсем не горели желанием сражаться за своего правителя. Большей частью это объяснялось неоднородностью населения, проживающего в этом богатейшем месте Средней Азии, где, согласно местным преданиям, когда-то находился рай.
Среди подданных хана числились как оседлые жители городов, занимающиеся торговлей и земледелием, так и кочевники, расселившиеся по горным долинам и отрогам, где мирно паслись их многочисленные табуны и стада овец. Эти жители долины признавали власть хана над собой лишь номинально, постоянно выступая против непрерывных притеснений со стороны ханских чиновников. Часто терпение их лопалось, и, объединившись между собой, они поднимали восстание, которое иногда приводило даже к низложению того или иного правителя Коканда.
После успешного взятия Ташкента Перовский дал своему войску две с половиной недели отдыха, и, пока солдаты отдыхали, полководец постоянно размышлял, стоит ли продолжить поход, или нужно ограничиться достигнутым успехом. Сверни он поход сейчас, никто бы не посмел сказать худого слова в его адрес, ведь русские еще никогда не продвигались на азиатскую территорию так далеко и успешно. Туркестан, Чимкент и Ташкент были достойными призами этого похода, однако генерал постоянно помнил, ради чего, собственно, этот поход был затеян. Добившись успеха в походе против кокандского хана, главного противника Российской империи в этих землях, Перовский считал, что он не вправе отступить в тот момент, когда в его руках появился реальный шанс изменить стратегическую обстановку в регионе и серьезно озаботить коварный Альбион.
Находясь вдали от своих главных тылов, генерал посчитал нужным раскрыть тайный замысел кокандского похода перед своими офицерами. Собрав всех командиров на военный совет, Перовский выступил с речью.
– Теперь, когда вы знаете главную причину нашего пребывания в этих землях, я хотел бы знать ваше мнение о том, стоит ли нам идти дальше или, сославшись на объективные причины, остановиться на достигнутом рубеже.
Говоря так, генерал Перовский немного кривил душой, поскольку он уже принял решение о продолжении похода, но очень хотел услышать его и от своих офицеров. Как опытный полководец, Перовский знал, что любой солдат или офицер охотнее исполнит приказание начальника, если будет видеть в своих действиях особое значение и его сердце будет наполнено высокой идеей служения Родине.
К огромной радости Перовского, все офицеры, от младших командиров до полковников, горячо высказались за продолжение похода, увидев в нем отличную возможность насолить британцам, главным зачинщикам этой войны.
– Если государь император прикажет, мы еще в этом году начнем искать пути в Индию! – воскликнул подполковник Романовский, и его призыв бурно поддержали все присутствующие. После этого Перовскому ничего не оставалось, как поблагодарить офицеров за верность воинскому долгу и объявить о скором продолжении похода на Коканд.
Когда же о возможности похода в Индию узнали простые солдаты, то они также выразили бурную готовность поквитаться с королевой Викторией, которую солдатская молва возвела в главнокомандующие неприятельской армией.
– Вот теперь-то мы тебе бельмы за Севастополь по-вышибаем! Теперь ты нам за все ответишь, англичанка! – азартно выкрикивали солдаты.
С таким приподнятым настроем русские войска в начале августа покинули Ташкент и, огибая горные склоны, приблизились к Ферганской долине. Вступая в густонаселенные земли и не желая иметь лишних конфликтов с местным населением, Перовский строго-настрого запретил солдатам самовольные экспроприации, приказав за все взятое платить серебром.
Первым крупным городом на пути к Коканду был Ходжент, расположенный на реке Сырдарье. Это была хорошо укрепленная крепость с многочисленным гарнизоном, взять которую штурмом без предварительной подготовки было невозможно.
Используя фактор внезапности, а также сильный страх кокандцев перед победителями Ташкента и их неуверенность в собственных силах, Перовский приказал обрушить на стены Ходжента огонь из всех стволов русской артиллерии. Обладая запасом трофейного пороха и ядер, русский генерал мог позволить себе подобные действия.
Бомбардировка Ходжента длилась свыше трех суток с небольшими перерывами, и среди защитников крепости воцарились страх и чувство безысходности и обреченности перед силой противника. Утром 12 августа на штурм крепостных стен устремились две колонны под командованием капитана Михайловского и ротмистра Баранова.
Солнце еще только поднялось над горизонтом, а русские солдаты, одетые в белые рубахи, уже бежали на штурм кокандской твердыни, яростно потрясая штыками и подбадривая себя громкими криками «ура».
Когда первая колонна атакующих приблизилась к стенам Ходжента, то оказалось, что штурмовые лестницы были ниже крепостных стен. Все это выяснилось в самый последний момент, но русские солдаты не отступили перед неожиданностью, а стали яростно штурмовать вражеское укрепление, проявляя недюжинную смекалку. Несмотря на отчаянное сопротивление кокандцев, рота поручика Шорохова первая взошла на гребень крепостной стены и открыла беглый ружейный огонь по метавшимся внизу воинам противника.
В это же время штурмовые роты ротмистра Баранова под непрерывным градом вражеских пуль, картечи, камней и даже бревен, бросаемых со стен защитниками Ходжента, сумели приблизиться к крепости и без всякой задержки начать штурм. Охваченные порывом атаки, не обращая внимания на гибель товарищей, русские быстро поднялись на стены и стали сбрасывать с них кокандцев.
Не давая неприятелю опомниться, солдаты Баранова спустились со стен, взломали ворота и впустили в город солдат, доставивших к воротам Ходжента легкие пушки. Как и при штурме Ташкента, в передних рядах наступающих войск был протоирей Малов, который своими словами и доблестным примером ободрял солдат, охотно слушавших его призывы.
Рассеяв нестройные ряды защитников городских ворот и проникнув внутрь крепости, русские колонны неожиданно наткнулись на новое препятствие на своем пути. Как всякий азиатский город, Ходжент имел вторую внутреннюю стену, за которую успела отойти часть кокандского гарнизона, явно не собиравшаяся сдаваться на милость победителя. Об этом свидетельствовал хаотичный оружейный огонь со стен цитадели, становившийся с каждой новой минутой все организованней и злее.
Капитан Михайловский, чья колонна первая вышла к воротам цитадели, с большим нетерпением дождался той минуты, когда сюда будут доставлены пушки и зарядные ящики, чтобы начать обстрел противника. Старые, оббитые толстыми листами железа ворота цитадели не смогли долго противостоять русским ядрам и бомбам. Не прошло и получаса, как они рухнули на землю, открывая дорогу к победе орлам генерала Перовского.
Загнанные в угол кокандцы оказывали бешеное сопротивление. Каждый дом, каждую улицу и перекресток ходжентской цитадели приходилось брать с боем, оставляя множество трупов. Разъяренные отчаянным сопротивлением врага, русские солдаты не проявляли жалости к защитникам Ходжента, платя смертью за смерть.
Только к вечеру затихла перепалка яростной стрельбы, и тишина лишь время от времени нарушалась одиночными выстрелами. При защите Ходжента кокандцы потеряли до трех с половиной человек, чьи тела приходилось хоронить в течение недели, тогда как потери Перовского составили сто тридцать семь убитых и раненых.
С падением Ходжента армии Перовского был открыт путь на Коканд, но в этот момент в дело неожиданно вмешалась третья сила в лице бухарцев. Возможно, правитель Бухары просто хотел напомнить русским о своем присутствии или собирался нанести коварный удар в спину, что для жителей Востока вполне обычное явление. Так или иначе, уже на второй день после взятия Ходжента пришли тревожные вести. Казачий патруль, что нес боевой охранение южнее русского лагеря, доложил генералу Перовскому, что по направлению к крепости Ура-Тюбе замечено большое количество всадников под знаменами бухарского эмира. Неожиданное появление бухарцев в предгорье Зеравшанского хребта не сулило русским войскам ничего, кроме головной боли и неприятностей.
Желая полностью обезопасить свой тыл от возможного нападения противника, Перовский решил первым атаковать бухарцев и раз и навсегда отбить у них охоту соваться в чужие дела. Это ответственное дело генерал поручил отряду подполковника Романовского, а сам со своими главными силами двинулся к столице ханства.
Правитель Коканда внимательно следил за всеми передвижениями русских войск, совершенно не собираясь отсиживаться за стенами крепости. 25 августа у селения Карочкум кокандская конница атаковала авангард армии Перовского, расположившийся на бивак. Враг очень надеялся застать русских врасплох, однако часовые вовремя заметили приближение вражеских всадников, которые были встречены дружными ружейными залпами и шеренгой стальных штыков. Нападение было отбито с большим уроном для неприятеля. Но как только русские снялись с бивака и продолжили путь, кокандцы вновь атаковали их. Используя свое численное превосходство, враг стремительно нападал со всех сторон, намереваясь отсечь русскую кавалерию от пехоты, которой кокандские всадники опасались меньше всего. Завязалась ожесточенная схватка, из которой победителями вновь вышли орлы майора Колпаковского, активно поддержанные огнем ракетных станков, развернутых по приказу подполковника Лерхе.
Преследуя отступающего врага, русские солдаты подошли к берегу Сырдарьи, где находилась крепость Махрам. Едва только все силы армии были собраны в один кулак, генерал Перовский отдал приказ о подготовке штурма вражеского укрепления. Вскоре были развернуты двенадцать орудий, которые начали обстрел стен Махрама. В ответ из амбразур крепости заговорили пушки кокандцев, но хорошо пристрелянные орудийные расчеты быстро заставили замолчать орудия неприятеля. Как только крепостная артиллерия была приведена к молчанию, был дан сигнал к атаке, и два штурмовых батальона под командованием полковника Григорьева устремились вперед.
Укрывшись за каменными зубцами крепостной стены, кокандцы вели непрерывный ружейный огонь, отчего многие из русских солдат падали убитыми или ранеными. Однако это не остановило штурмующих. Под громкие крики «ура» они стремительно бежали на вражеское укрепление, грозно сверкая на солнце сталью штыков. С ходу преодолев заполненный водой ров, солдаты роты под руководством штабс-капитана Федорова бросились к крепостным воротам, взломали их и ворвались в кокандскую твердыню.
На стенах и внутри крепости завязалась ожесточенная рукопашная схватка, но, не выдержав штыкового боя, кокандцы были вынуждены отступить, оставив победителям свои пушки, которых, как оказалось потом, было двадцать четыре. Ворвавшийся вслед за солдатами Федорова батальон майора Ренау быстро очистил фасы крепости и, не дожидаясь подхода главных сил, принялся обстреливать кокандцев, отступающих к реке, из ружей и пушек. Бросая оружие и амуницию, враг стремительно отступил, оставив Махрам победителям.
Вместе с пехотой в штурме крепости приняла участие и русская кавалерия, противником которой вновь стала уже неоднократно потрепанная кокандская конница. Скопившаяся на правом фланге русских войск, она попыталась своей атакой сорвать штурм Махрама, но была быстро рассеяна русскими артиллеристами.
Заметив приближение врага, штабс-капитан Фролов смело выдвинул вперед несколько ракетных станков, огнем которых вызвал панику и замешательство в рядах нападавших. Воспользовавшись заминкой во вражеских рядах, ротмистр Крымов смело атаковал противника и обратил кокандцев в беспорядочное бегство.
Разгоряченный одержанным успехом, Крымов решил ударить во фланг отступающего противника, желая полностью разгромить его. Оставив полусотню казаков для прикрытия артиллеристов, ротмистр быстро подошел к махрамским садам, перейдя широкий и глубокий овраг. В это время со стороны Сырдарьи показались толпы покидавших крепость кокандцев с орудиями и значками.
Не раздумывая ни одного мгновения, Крымов приказал атаковать огромную толпу противника и первым врубился в середину кокандской пехоты. Этот смелый налет русской кавалерии вызвал панику в рядах солдат противника, которые, не оказав никакого сопротивления, бросились врассыпную.
Казаки Крымова преследовали бегущих кокандцев на протяжении десяти верст, безжалостно рубя неприятельских воинов. От полного истребления кокандцев спасло появление нового большого отряда с пушками и ружьями. Крымов вовремя оценил изменение в расстановке сил и, дав по врагу несколько выстрелов, благоразумно отступил. У кокандцев было не менее семи тысяч человек, а люди и лошади у русских были сильно утомлены.
Как потом оказалось, в крепости располагались главные силы кокандского хана общей численностью свыше тридцати пяти тысяч человек, под командованием главного визиря кокандского хана, Абдурахмана Амина.
Не менее громкий успех был и у подполковника Романовского, который с блеском одержал победу над бухарцами в Ура-Тюбе. Появление русских войск под стенами крепости было большой неожиданностью для противника. Только вчера был получен тайный приказ эмира напасть на непрошеных гостей азиатских песков, а сегодня русские уже сами стояли у стен крепости.
Бухарский эмир долго придерживался ранее достигнутой договоренности о своем нейтралитете в этой вой не, так как русское войско воевало только с правителем Коканда. Обе стороны достойно выполняли взятые на себя обязательства, но после взятия Ташкента позиция эмира сильно изменилась. Владыка Бухары поддался сильному нажиму со стороны представителя Британской Ост-Индской компании, сильно напуганного успехами русского оружия на Востоке. Усмотрев в действиях генерала Перовского прямую угрозу интересам Британии, мистер Кук стал активно сколачивать коалицию среднеазиатских владык, которые выступили бы против русских.
Первым пунктом его поездки была Хива, но там у него ничего не получилось. Хивинцы были очень напуганы появлением русской кавалерии на берегу Аральского моря. Выполняя приказ генерала Перовского, немногочисленные отряды казаков умело фланировали вдоль границы, вызывая волнения в Хиве. Жители ханской столицы хорошо помнили нападения русской вольницы на Хиву по прежним временам, и этого было вполне достаточно, чтобы отказать господину Куку в его просьбе.
Раздосадованный неудачей, британский поверенный обратил свои стопы в Бухару, куда уже прибыл посланник от владыки Коканда с призывом о помощи. Хан умолял своего царственного собрата забыть былые ссоры и обиды и объединиться в борьбе с иноверцами, однако эмир остался глух к его словам. Устранение главного торгового конкурента на Востоке было именно той причиной, по которой он согласился на нейтралитет в отношении войск генерала Перовского. Хотя бухарский монарх и считался правителем эмирата, но он во многом зависел от местного купечества, которое было заинтересовано в устранении кокандцев – своих главных конкурентов, умело сочетавших торговлю с грабежом караванов соседей.
Властитель Бухары не хотел воевать с русскими, но, как всегда на Востоке, все дело решила большая взятка. Хорошо знавший тайные механизмы эмирского двора, мистер Кук сумел умаслить верховного визиря Пулатбека, имевшего большое влияние на эмира.
Вняв голосу своего любимца, правитель Бухары решил послать тайный приказ малику Ура-Тюбе напасть на тылы русских войск в тот момент, когда те двинутся на Коканд. В случае успеха эмир мог претендовать на часть русской добычи, что полностью затыкало рот купечеству, а в случае неудачи все можно было списать на самодеятельность малика, что было бы вполне правдоподобным объяснением, ведь подобные действия подчиненных были весьма часты на Востоке.
Малик Ура-Тюбе еще не очнулся от сладкой неги утреннего сна, а солдаты подполковника Романовского уже пошли на штурм крепости. Внезапная атака пришельцев захватила врасплох воинов эмира, привыкших действовать при свете дня. Поэтому ни оружейный огонь, ни залпы картечи, открытые со стен крепости с большим опозданием, не смогли остановить русских воинов.
Три штурмовые роты стремительно атаковали вражескую твердыню, не дав возможность бухарцам сосредоточить свои силы в одном месте. Первых успехов добились солдаты поручика Глуховцова, которые раньше других поднялись по приставным лестницам на вражеские стены и, переколов штыками их защитников, установили на крепостных зубцах свой ротный знак.
Вслед за этим другие русские отряды под командованием поручиков Фогта и Осинцева сумели без особых потерь взойти на стены Ура-Тюбе. Уничтожив защитников крепостных стены, русские проникли внутрь крепости, где столкнулись с колонной бухарских воинов, испуганно метавшихся вдоль крепостных стен. Их пригнал для защиты стен города малик, но приказ был отдан с огромной задержкой.
Превосходя русских общим числом, бухарцы сильно проигрывали солдатам подполковника Романовского в слаженности и сплоченности. Оружейный огонь и последовавшая за тем штыковая схватка обратили воинов эмира в паническое бегство, и в качестве трофеев победителям достались пушки, вьючные животные и знамена.
Когда малик явился в Бухару с дурными вестями о падении Ура-Тюбе, эмир недолго раздумывал, что ему делать с неудачником. Правитель сделал одно движение бровью, и злосчастный малик уже никогда никому не смог рассказать всю правду о тайном указе своего коварного владыки. Избавившись от ненужного и опасного свидетеля, эмир решил не торопить события и не предпринимать никаких действий в отношении русского отряда, которому явно ворожил сам шайтан. Владыка Бухары был истинным сыном Востока и тонко чувствовал запах опасности для своей власти.
Когда главные силы генерала Перовского подошли к воротам Коканда, то их взору предстала большая крепость, достойная носить звание ханской столицы. Конечно, за многие десятилетия могучая крепость Коканд заметно утратила свое прежнее значение. По желанию своих правителей она постепенно обрастала красивыми и ажурными дворцами и покоями, однако сохранила свой главный остов, высокие стены и крепкие ворота. Каменные стены, окружавшие ханскую столицу, шли непрерывными тремя рядами, и каждая следующая стена была выше предыдущей. Взять такое укрепление простым штурмом было практически невозможно, и потому правитель Коканда Насриддин-хан отверг предложение Перовского о сдаче города.
Имея в своем распоряжении одиннадцать тысяч человек отборной пехоты и огромный запас провианта, хан решил отсидеться за крепкими стенами Коканда в надежде на скорые перемены. Иронически поглядывая из высокой башни своего дворца на русский стан, Насриддин-хан твердо верил, что не сегодня, так завтра в тыл проклятым пришельцам ударит бухарский эмир, соблазненный богатыми дарами и щедрыми посулами. Кроме этого, хан очень надеялся на своего двоюродного брата, которого он отправил в Маргилан за сбором нового войска. Одним словом, чем дольше враг простоит под стенами Коканда, тем меньше у него будет шансов унести отсюда свои ноги. По воле Аллаха нечестивые гяуры пришли сюда, по его же воле они найдут свой конец, и огромная гора из отрубленных вражеских голов вырастет у стен ханской столицы в назидание иным пришельцам.
Генерал Перовский также хорошо понимал, как опасно для его воинов стояние под Кокандом. Вот потому он и решился вновь применить метод массированной бомбардировки, уже опробованный на стенах Ходжента. Для успеха штурма ханской столицы было решено пожертвовать весь трофейный порох, который с таким упорством русские артиллеристы везли с собой все это время.
Перовский лично проводил рекогносцировку возле стен ханской столицы и выбирал места для установки осадных батарей. Все приготовления к штурму велись с максимально возможной быстротой, и 16 сентября кокандцы были разбужены гулкой канонадой русских орудий.
Выставив впереди себя пехотное прикрытие на случай внезапной вылазки неприятеля, артиллеристы подполковника Лерхе стали методично обстреливать вражеские укрепления, вознамерившись полностью их разрушить и открыть доступ внутрь крепости своим штурмовым колоннам. Уже через полтора часа непрерывной бомбардировки наружные стены Коканда не выдержали. Расположившись чуть в стороне от артиллерийских позиций, генерал Перовский отчетливо видел в подзорную трубу многочисленные обрушения фрагментов стенной кладки, сбитые каменные зубцы и огромные трещины. Все это наглядно свидетельствовало о правильности шага, предпринятого Василием Алексеевичем.
Кокандцы быстро оценили нависшую над ними опасность и в течение дня дважды совершали вылазки, пытаясь заставить русские батареи замолчать, однако всякий раз неудачно. Русские пехотинцы были готовы к отражению нападения врага. Когда ханские воины с громкими криками бросались в атаку, их встречали плотный ружейный огонь и залпы картечи из заблаговременно приготовленных к бою картечниц. Действия пехотинцев и канониров были столь слаженны и четки, что мало кто из атакующих успевал добежать до русских позиций, а тех, кого миновали пули и картечь, пехотинцы дружно принимали в штыки и, приподняв над землей отчаянно извивающегося от боли человека, бросали на землю и добивали.
Все это делалось для устрашения стоявших на стенах кокандцев и уже во время второй вылазки противника желающих испробовать русской стали было куда меньше, чем в первый раз.
К первому вечеру бомбардировки стены ханской столицы были похожи на швейцарский сыр, столь много было в них всевозможных повреждений и разрушений. Обрадованные столь удачными результатами стрельбы, некоторые командиры предлагали Перовскому уже следующим утром атаковать врага, но генерал ответил отказом.
– Еще не все разрушено из того, что следовало разрушить. Да и наш противник уже научился воевать против нас, – произнес Перовский и предложил недоумевающим офицерам рано утром прийти на позиции осадных батарей.
Когда это было исполнено и начался обстрел вражеских укреплений, со стен Коканда ударили мощные оружейные залпы. Они раздавались около часа, а затем стали стихать, чтобы превратиться в вялую перестрелку и благополучно замолчать к десяти часам утра.
– Враг хорошо изучил нашу привычку атаковать рано утром и ждет нас, – любезно пояснил генерал находившимся в недоумении офицерам. – Атаковать Коканд утром – это для нас подобно смертоубийству, гос пода. Я нисколько не сомневаюсь, что мои солдаты возьмут мне на штык этот город, однако я очень дорожу ими, ибо каждый из них сейчас для меня на вес золота. Помните: мало одержать победу над Кокандом, надо еще удержать ее, а это подчас бывает гораздо труднее.
Получив столь наглядный пример, офицеры больше не смели тревожить Василия Алексеевича предложениями штурма и смиренно разошлись по своим местам.
В этот день русские пушкари все успешнее и успешнее проводили обстрел крепостных стен, и уже к обеду в двух местах произошел обвал больших участков наружной стены. При этом погибло много воинов, стоявших в это время в карауле. Кокандцы в ответ провели вылазку, но застать русских врасплох им вновь не удалось, и они были отбиты с существенными потерями.
Ободренные успехом, артиллеристы подполковника Лерхе с удвоенной энергией принялись обстреливать вторые стены, и к концу второго дня они также имели многочисленные разрушения. Генерал Перовский остался доволен достигнутым результатом.
– Господа, завтра атакуем, – объявил он на военном совете. – Но начнем штурм не утром как обычно, а в обед, когда враг нас не будет ждать.
– Но, может быть, стоит дождаться полного разрушения стен и тогда идти на штурм? – осторожно спросил полковник Григорьев.
– Нет, Иван Никифорович. Точно так же рассуждают и кокандцы, и они будут готовы к отражению нашей атаки. Я надеюсь, что завтра к обеду наши молодцы канониры довершат свою работу, и вот тогда мы внезапно и ударим.
– А если артиллеристы не успеют сделать проломы, что тогда?
– Владимир Карлович, – обратился Перовский к Лерхе, – передайте своим орлам, что я очень надеюсь на них.
На следующий день все произошло так, как и планировал Перовский. Начало обстрела крепости кокандцы встретили густым оружейным огнем, который постепенно сошел на нет. Убедившись, что и в это утро русские не собираются атаковать, кокандцы отвели своих солдат со стен, оставив только часовых.
Артиллеристы не подвели своего генерала и уже к полудню пробили несколько брешей в глинобитных стенах, попутно согнав с них большинство часовых. Увидев, как много погибло воинов при вчерашнем обрушении, кокандцы трусливо оставили свои посты, спасая жизни.
Штурм начался ровно в два часа, когда пушки стихли и по звонкому свистку фельдфебелей две солдатские колонны бросились в атаку. Действия русских были столь стремительными и неожиданными, что кокандцы заметили врагов только когда, они уже приблизились к развалинам наружных стен. Быстро преодолев их, русские отряды сразу приступили к штурму второй линии крепостных стен, либо взбираясь на них с помощью лестниц, либо проникая внутрь через широкие проломы и пробоины.
Напуганные внезапным нападением противника, кокандские воины метались в промежутке между двумя внутренними стенами под несущиеся с разных сторон громкие крики «ура». За считанные минуты штурмовые роты проникли на широкую площадь, где завязалась яростная схватка. Как ни отважны были кокандцы в деле защиты своей столицы, но они не выдержали русского штыкового боя и обратились в бегство. На плечах отступающего противника русские солдаты ворвались внутрь города, и уже ничто не смогло удержать их победного шествия. Насриддин-хан первым оставил свой дворец, едва только ему донесли, что русские проникли через третьи стены. Успев захватить только свои личные драгоценности, кокандский владыка трусливо бежал из города, даже не помышляя о защите столицы.
Вслед за ханом дружно бежали все его многочисленные подданные, без зазрения совести оставив Коканд на разграбление врага. Подобное поведение защитников столицы после ожесточенного сопротивления гарнизонов Чимкента, Ташкента и Ходжента вызвало большое удивление у русских солдат, которые ожидали затяжных уличных боев.
С момента начала штурма города прошло всего два часа, а Коканд полностью пал к ногам победителей. Потери кокандцев составляли свыше шести тысяч человек убитыми и ранеными, тогда как у русских погибло семьдесят один человек, среди которых был полковник Григорьев, который шел в передних рядах вместе со своими солдатами.
Бежавший из Коканда Насриддин-хан очень надеялся на свежие войска, находившиеся в Маргилане, однако здесь его ждал жестокий удар. В лучших традициях Востока Дауд-бек, которому хан поручил командование войском, рассудил, что беглый хан совершенно лишний в сложившейся ситуации и без всякого сожаления приказал укоротить его на голову. Именно с этим подарком он явился к генералу Перовскому. Покорно склонив голову перед победителем, Дауд-бек выказал свою готовность признать протекторат русского царя над землями Кокандского ханства при сохранении власти за нынешней династией.
Перовский холодно отклонил преподнесенный ему подарок, велев похоронить голову вместе с другими останками Насриддин-хана, после чего выдвинул Даудбеку свои условия заключения мира: Коканд полностью уступает русским свои земли на левом берегу Сырдарьи вместе с городами Туркестан, Чимкент и Ташкент. Под властью хана оставались все города и земли Ферганской долины, но в городах Ходжент и Коканд Перовский временно размещал ограниченные русские гарнизоны.
Причину их присутствия русский генерал объяснил Дауд-беку под большим секретом. Оказалось, что император Николай намеревался продолжить поход своих солдат по ту сторону Гиндукуша, и кокандские города временно превращались в опорные базы русского войска. Для выполнения приказа императора Перовский потребовал предоставить русским проводников, знающих горные дороги, и Дауд-бек с радостью обещал все исполнить.
На Востоке ничто не тайна, и потому разговор нового кокандского хана и русского генерала не стал исключением из общего правила. Вскоре о тайных замыслах русских знали в Фергане почти все. Молва о скором русском походе в Индию быстро пересекла снежные горы и оказалась в Дели, вместе с известием об очередном успехе генерала Перовского. Эти известия привели британцев в ужас, поскольку вести аналогичного содержания пришли в столицу владений Британской Ост-Индской компании из Персии, а вернее сказать, из Герата, который был постоянным яблоком раздора между персидским шахом и афганским султаном. Правившие в Индии британцы, придерживаясь своего излюбленного принципа «разделяй и властвуй», в этом споре неизменно поддерживали властителя Кабула. Англичане не желали усиления позиций Тегерана в этом вопросе и одновременно стремились задобрить афганцев, чьи кровные земли находились под протекторатом британской компании. С этой целью под угрозой применения войск Ост-Индской компа нии Лондон заставлял персидских шахов смирять свои амбиции всякий раз, когда те пытались вернуть себе Герат. Получив по носу, «персидский лев» грозно щелкал зубами, но все же послушно отводил свою армию от города, который Тегеран считал своим по праву.
Так было не один раз, но теперь, видно, судьба решила сторицей вознаградить персов за прежние неудачи. Воюющий с британцами русский царь Николай решил оказать военную помощь своему южному соседу и направил в Тегеран не только транспорты с оружием, но даже своих военных, чего он никогда не делал ранее. Генерал-майор Евдокимов рьяно занялся обучением двух полков шахской гвардии, из которых за три месяца подготовки получились неплохие воинские соединения. Именно они легли в основу того войска, которое летом правитель Тегерана двинул на Герат.
В это время начальником гарнизона Герата был знаменитый воин Ахмад-шах, неоднократно доказывавший врагам кабульского султана свое ратное мастерство. Его имя знали туркмены на севере и пуштуны на юге, с разбойничьими набегами которых он успешно боролся в этих местах многие годы, за что и заслужил уважение от своих врагов. Ахмад-шах был так же хорошо известен собственному народу, и многие афганцы говорили с оглядкой, что именно такого воина они с радостью созерцали бы на султанском престоле. Об этом хорошо знал и нынешний правитель Кабула, который и послал своего главного конкурента на самый опасный участок земель, подальше от столицы.
За те полтора года, которые Ахмад-шах провел в Герате, он сумел расположить к себе местное население, и потому у него было множество ушей как на своей земле, так и на сопредельной территории. О намерении персов напасть на Герат он узнал заблаговременно, и когда персидское войско под предводительством Казим-бека перешло границу, Ахмад-шах встретил его во всеоружии. В крепости уже был собран большой запас провианта и пороха для ружей и пушек, что имелись на вооружении гератского гарнизона.
Хорошо помня, что самая лучшая оборона – это нападение, с помощью туркменской конницы Ахмад-шах совершил дерзкое нападение на авангард персидского войска. Персы только приблизились к окрестностям Герата, как крепостные ворота внезапно распахнулись, и из них вылетели три сотни всадников. Сверкая на солнце обнаженными саблями, они устремились на персидских пехотинцев, основательно уставших от длительного перехода.
Лихие кони кочевников уверенно сокращали расстояние между туркменами и застигнутыми врасплох воинами шаха. Персидская пехота всегда плохо держала конный удар, и потому казалось, что авангард Казимбека должен стать легкой добычей кочевников. Однако вопреки всему персы не побежали. Прозвучала гортанная команда офицера, и солдаты стали проворно выстраивать шеренги пехотного каре. Прошло всего несколько минут, и, ощетинившись штыками, персы застыли в ожидании врага.
При виде плотной конной массы, которая с гоготом и визгом стремительно надвигалась на пехотные ряды, у многих солдат похолодело в груди, но никто из них не покинул строй. Первый ружейный залп раздался, когда до туркменской кавалерии оставалось всего семьдесят метров. Не успел ветер отнести в сторону дымные клубы пороха, как раздались новые ружейные залпы, нанося ощутимый урон атакующей кавалерии. Последний залп был произведен практически в упор с расстояния в десять метров. Многие из кочевников рухнули на землю вместе со сраженными конями, но ничто не могло удержать стремительный бег туркменских джигитов.
Мгновение, и всадники в зеленых халатах вступили в схватку с врагом, пытаясь пробить непривычный для себя строй пехотного каре. Неистово крича, туркменские кавалеристы смогли опустошить передние ряды персидской пехоты, яростно орудуя своими острыми саблями. Проворные клинки верховых зачастую одерживали вверх в поединке со штыком своего противника, еще не до конца успевшего освоить все премудрости рукопашной схватки. Молодецкий выпад, и пехотинец со стоном падал на землю с разрубленной головой или плечом. Однако, к удивлению кочевников, на смену павшему бойцу тут же приходили два, а то и три штыка, и тогда славный сын песков должен был показать все свое умение, чтобы не получить ответный удар стального штыка и защитить свою лошадь. Так, в смертельной схватке кавалерии с пехотой проходила минута за минутой, но персы уверенно держали спасительный для себя строй. Несмотря на сильный натиск врага, они совсем не собирались подставлять свои спины под рубящие удары кавалеристов, как это было раньше.
Не добившись быстрого успеха от атаки с фронта, не снижая накала атаки, кавалеристы постепенно стали охва тывать фланги неуступчивого каре, но пехотные ряды продолжали держаться, опасливо прогибаясь в некоторых местах.
Оправдывая свою грозную славу непобедимых всадников, туркмены продолжали наседать на ряды персов, твердо веря в свою скорую победу. Неся ощутимые потери в людях, они упорно теснили вражескую пехоту, демонстрируя чудеса сабельной атаки. Для полной победы над персами кочевникам не хватило всего ничего – нескольких минут боя, которые оказались на вес золота. Пока передние ряды каре самоотверженно гибли под клинками детей песка, задние успели перезарядить ружья и по команде офицеров открыли огонь. Его последствия оказались столь губительными для туркменов, что уже после третьего залпа те отхлынули прочь от каре, оставив неприятелю тела своих павших воинов.
Конечно, туркменские джигиты не были бы самими собой, если бы не притащили в Герат на арканах нескольких пленных, но больше атаковать врагов они не посмели. Получив передышку, персы быстро перестроили свои поредевшие ряды и, выставив вперед ружья, стали ждать новой атаки, которой, к их огромной радости, не последовало. Прогарцевав еще некоторое время вблизи от неприятельского строя и обменявшись с противником несколькими пистолетными выстрелами, туркмены благоразумно отошли, не желая более испытывать судьбу.
Неожиданная стойкость персидской пехоты объяснялась присутствием в ее рядах русских инструкторов. Именно они в самый трудный и опасный момент сражения полностью взяли на себя командование. Под их умелым руководством персидские сарбазы не были обращены в бегство, а, сомкнув ряды, дали отпор врагу.
Подошедший вместе с главными силами персов генерал Евдокимов поздравил капитанов Серебрякова и Шехворостова с благополучным дебютом. Начало было действительно неплохим. Со стороны персов потери насчитывали девятнадцать убитых и пятьдесят шесть раненых солдат, однако на земле перед строем каре лежали тела сорока двух кочевников.
Прибыв на место, Евдокимов сразу приступил к рекогносцировке крепости, которая была довольно крепким орешком. Построенная по всем правилам фортификационного искусства прошлого века, она располагалась на земляном холме и была окружена массивными глинобитными стенами и широкими рвами. Все подступы к стенам Герата хорошо простреливались, и потому любая атака была очень губительна для нападавших.
Укрывшись за крепкими стенами, афганцы с огромным нетерпением ждали скорого штурма врага, однако его не последовало ни в этот, ни на следующий день, ни даже в последующие дни. По достоинству оценив сильные стороны крепости, Евдокимов приказал начать рыть параллели и устанавливать осадные батареи. Укрепления строились очень тщательно, сразу в нескольких местах и главным образом против городских ворот, через которые афганцы обычно предпринимали свои дерзкие вылазки.
Вскоре, основательно прикрытые рядами траншей, осадные батареи открыли огонь по стенам крепости, причинив при этом незначительный ущерб. Персидские ядра и бомбы согнали со стен только излишне любопытных горожан, но не воинские караулы, продолжавшие внимательно следить за каждым шагом врага.
Прогрохотав несколько часов кряду, пушки персов успокоились, поскольку свой главный удар русский генерал собирался наносить не с их помощью. Трезво оценивая силы, имевшиеся в его распоряжении, Евдокимов решил применить для взятия крепости русскую излюбленную тактику – минный подкоп.
Посовещавшись вместе с подполковником Рубцовым и инженер-капитаном Яблочковым, он пришел к мнению, что наиболее благоприятным местом для штурма является юго-западный угол крепости. Утвердившись в своем решении, Евдокимов в ста метрах от выбранного места штурма приказал соорудить люнет, откуда специально выделенные из войска тысяча двести солдат под руководством инженер-капитана стали прокладывать минную галерею.
Одновременно с этим напротив юго-восточного угла крепости стали возводить линию параллели и анфиладных батарей, куда были переданы пушки с самыми крупными калибрами, с помощью которых предстояло брешировать стены Герата. Русские дали этой батарее название Громогласная.
Все работы велись в основном ночью, так как днем афганцы свободно обстреливали персидские позиции со стен крепости. Подобная тактика осады была в новинку как для афганцев, так и для персов, предпочитавших находиться вне зоны возможного обстрела.
Приготовления персов не ускользнули от внимания Ахмад-шаха, который после нескольких дней ожидания штурма предпринял вылазку для срыва осадных работ. Она была направлена против траншей и двух батарей, расположившихся перед главными городскими воротами. Ориентируясь на прежнюю тактику персов, Ахмадшах решил, что именно отсюда будет нанесен главный удар.
Темной ночью ворота Герата распахнулись, и три с половиной тысячи отборных солдат под командованием сердара Абдурахмана устремились на врага. Нападение афганцев хотя и ожидалось, но оказалось полной неожиданностью. Часовые слишком поздно заметили в слабом свете луны темную толпу бегущих людей. Огонь, открытый занимавшими траншеи солдатами, был неточен и суетлив, отчего большинство пуль прошло над головами афганцев, не причинив им особого вреда.
Пушкари успели дать по наступавшим воинам залп картечи, но это не смогло остановить их стремительный бег. С громким победным визгом они ворвались в траншеи и на батарею в предвкушении скорой победы. Она действительно была как никогда близка, однако на беду афганцев русский генерал от своих лазутчиков узнал о готовившейся вылазке и потому держал главные силы в полной боевой готовности. Как только ночную тьму прорезали выстрелы орудий и пронзительные крики афганцев, Евдокимов немедленно двинулся на выручку своих пушек.
Афганцы уже большей частью перебили засевших в траншеях солдат и начали увозить в крепость пушки, когда с тыла на них обрушились свежие силы персов. Хорошо зная порядки в персидском лагере, они думали, что их враги спят, и поэтому можно будет выиграть хорошую фору во времени.
Бой разгорелся с новой силой, но теперь удача отвернулась от афганцев. Уверенный в успехе вылазки, Ахмад-шах не приготовил подкрепление и ничем не мог помочь храбрым воинам сердара Абдурахмана. Им пришлось в одиночку встретиться с превосходившим их по численности врагом.
Выстроившись в каре, персы сначала дали залп из ружей, а затем сошлись с противником в рукопашной. На этот раз огонь был куда более эффективным, чем раньше, и многие из нападавших получили ранения или были убиты. Однако, вопреки ожиданию Евдокимова, афганцы не дрогнули, а сами бросились на врага, потрясая саблями и кинжалами.
Каждую пушку, каждую траншею персам приходилось отбивать у врагов. Все русские офицеры вместе с Евдокимовым находились в передних рядах, подбадривая дерущихся персов своим видом и уверенностью. В этом бою смертельное ранение получил капитан Шехворостов и был серьезно ранен штабс-капитан Жуков.
На самого генерала Евдокимова напал любимец Ахмад-шаха, Гасан-бей. Этот воин, обладавший высоким ростом и богатырским телосложением, безжалостно рубил своей огромной саблей направо и налево, совершенно не обращая внимания на полученные ранения. Зарубив одного из персидских телохранителей русского генерала, Гасан-бей устремился на самого Евдокимова, яростно потрясая окровавленным клинком. Многие из персов замерли от страха, но ни один мускул не дрогнул на лице Евдокимова. Подпустив воина к себе поближе, он хладнокровно всадил противнику пулю точно в правый глаз. Не дойдя до Евдокимова трех шагов, афганец рухнул как подкошенный к ногам победителя, и из его простреленного глаза на землю хлынула густая струя алой крови. С этого дня среди персов и афганцев за Евдокимовым прочно закрепилось прозвище Кровавый Глаз.
Гибель славного воина Гасан-бея стала для афганцев своеобразным сигналом к отступлению. Медленно, сохраняя строй, они отошли под защиту стен, и никто не решился их преследовать. Возвращение в Герат было встречено громогласными криками радости и стрельбой в воздух.
В эту ночь афганцы по праву праздновали свой успех. Их трофеями стали три орудия, которые они успели увезти в крепость, при этом противник оставил двести человек убитыми и столько же ранеными, тогда как у самих афганцев погибло чуть более сорока воинов.
Видя, что настроение осажденного гарнизона взлетело до небес от радости, а у персов исчезла уверенность в успехе, Евдокимов на следующий день решил предпринять ответные действия. Едва только в стане персов закончился утренний молебен, как на стены Герата обрушились орудия Громогласной батареи. Владимир Алексеевич не собирался раньше времени раскрывать ее секрет, но обстоятельства заставили генерала выложить свой козырь раньше времени.
Без всякого перерыва батарея громыхала огнем все утро и обед. Молчание наступило только к вечеру, когда одна из противостоявших им башен частично обвалилась, и в десятиметровой крепостной стене появились два больших пролома. Кроме этого, были основательно снесены защитные зубцы стен и разрушено множество амбразур, из которых афганцы вели ответный огонь по Громогласной батарее.
К концу дня настроение обеих сторон диаметрально изменилось. Теперь персы ликовали, а запертые в Герате афганцы убедились, что им достался сильный и опасный соперник, который не собирался отступать. Ахмадшах срочно отправил в Кабул донесение, прося прислать крепости подкрепление, лучше всего английских сипаев.
Обратившись к султану за помощью, Ахмад-шах совершенно не собирался сидеть сложа руки в ожидании ее прихода. Через два дня после обстрела он решил вновь испытать воинское счастье и предпринял новую вылазку. Теперь он направил свой удар на Громогласную батарею, правильно разглядев в ней для себя главную опасность. На этот раз славный полководец послал в бой шесть тысяч человек, вновь во главе с сердаром Абдурахманом. Для отвлечения внимания врага с противоположной стороны крепости одновременно должны были совершить вылазку горячие сыны песка.
Было десять вечера, когда, скрытно выйдя из крепости, афганцы сначала спустились в ров, а затем бросились в атаку на батарею и прикрывавшие ее траншеи. Неудержимой лавиной катила черная людская масса навстречу своей смерти или победе. С трепетом и надеждой бились сердца храбрых воинов, но они не знали, что их судьба предрешена.
Выложив свой один из главных козырей, генерал Евдокимов приложил максимум усилий для безопасности Громогласной батареи. Хорошо изучив повадки своего противника, он нисколько не сомневался, что в самое ближайшее время Ахмад-шах обязательно предпримет новую вылазку против столь опасной для себя батареи. Согласно приказу генерала, с вечера пушкари на случай внезапной атаки заряжали орудия только картечью. Также категорически запрещалось спать дежурной смене, заступившей в траншеи, и требовалось держать наготове ружья.
Однако как ни ждали в примыкавших к батарее траншеях, часовые вновь поздно заметили появление врага, что, впрочем, не помешало защитниками Громогласной встретить его во всеоружии. Дружные залпы картечи буквально разорвали передние ряды неистово бегущих в атаку афганцев, а ружейный огонь добивал тех, кому посчастливилось уцелеть.
Открой персидские воины свой огонь чуть раньше, и очень может быть, что противник не смог бы добежать до их окопов. Однако часовые промедлили с объявлением тревоги, и потому воины Ахмад-шаха, устлав темный песок телами своих погибших и раненых, сумели прорваться к линии персидских траншей. Мгновения, и вот они уже сошлись с солдатами шаха в рукопашной схватке.
Вместе с солдатами Абдурахмана в вылазке принимали участие женщины и подростки, надеявшиеся поживиться богатыми трофеями в стане противника. Когда завязался бой, они приняли в нем участие наравне с мужчинами. Ножом, камнем, руками и даже зубами они пытались победить в схватке с персами.
Бой за параллели и редуты носил яростный, но очень затяжной характер. Через линию траншей и укреплений к пушкам смогла прорваться только малая часть афганцев. Засевшие в окопах персы не выказали трусости и смело вступили в бой с превосходящим их по силам врагом, не желая уступать ему ни в чем.
С первыми выстрелами, которые разорвали темный покров ночи, весь персидский лагерь пришел в движение. Забили барабаны, пронзительно завыли тревожные трубы глашатаев. Солдаты стали торопливо выбегать из своих палаток и строиться возле своих бунчуков.
Отправляя своих солдат в набег, Ахмад-шах вновь жестоко просчитался в оценке мобильности и готовности воинов противника. Прошедшие хорошую выучку у русских офицеров, персы смогли выступить гораздо быстрее, чем на то рассчитывал комендант Герата. Воинские соединения во главе с генералом Евдокимовым уже подходили к атакованной батарее, когда на сцене появились туркменские кавалеристы. Покинув город с противоположной стороны, они вначале атаковали караульные посты персов, а затем, используя скорость своих коней, легко миновали осадные параллели, выставленные Евдокимовым против крепостных ворот.
Оставив за спиной кричащего противника, дети песка быстро перестроились и развернули головы своих коней в сторону персидского лагеря, главной цели их атаки. Задумка Ахмад-шаха была великолепна. Одновременная атака батареи противника и его лагеря давала афганцам твердую гарантию того, что персы не смогут послать пушкарям подкрепление в самый нужный момент.
Приближение к персидскому лагерю большого отряда вражеской кавалерии вызвало там большой переполох. Казим-бек собирался посылать гонца с требованием вернуть ушедших с Евдокимовым солдат, но находившийся в лагере полковник Щепотник решительными действиями не только пресек панику, но и смог отразить нападение врага. Согласно своему боевому расписанию он находился возле четырех ракетных станков, огнем которых в случае необходимости он должен был поддержать или прикрыть действия генерала Евдокимова. Отправляясь в Персию, Владимир Алексеевич настоял на включении ракетных станков в число оружия, необходимого ему для похода на Герат.
Расчеты генерала на эффективность столь необычного для Востока вида оружия полностью оправдались. Как только ракетные станки, развернутые по команде полковника, дали залп, в рядах скачущих во весь опор туркменов началась паника. Летящие в темной ночи снаряды, грохочущие и извергающие пламя, вызвали у них суеверный страх. С громкими криками «Шайтан! Шайтан!» они проворно развернули коней и, не доезжая до лагеря, поскакали обратно. Яркие вспышки ракетных взрывов, обильно несущихся им в спину, окончательно отбили у туркменов желание сражаться этой ночью.
Между тем события вокруг Громогласной развивались стремительно. Ведя подкрепление к атакованной батарее, Евдокимов применил маленькую хитрость, которая сослужила ему большую службу. Впереди войска он выдвинул специальную команду барабанщиков и трубачей, чьи громкие звуки были хорошо слышны в ночи и извещали борющихся о приближении отряда Евдокимова. Услышав треск барабанов и звуки труб, персы стали драться с удвоенной силой, а афганцы уже думали не о бое, а о том, что пришла пора отходить.
Перед самым прибытием подкрепления афганцы все же смогли сломить сопротивление воинов второго редута и, переколов их, устремились на батарею. Атакующие ряды афганцев были повернуты боком к пехотному каре персов, и было бы большим грехом не воспользоваться выпавшей удачей.
– Стой, целься, пли! – командовал стоящий в первых рядах Евдокимов, и шквальный оружейный огонь подобно пылающей молнии ударил в толпу людей.
С громкими криками и стонами попадали на землю раненые афганцы, проклиная Кровавого Глаза, появившегося на поле боя в самый важный момент.
– В штыки! – последовала новая команда генерала, и персы послушно устремились в атаку. В завязавшейся схватке они легко опрокинули атакующие порядки противника. Этому способствовали не столько потери в рядах афганцев, сколько гибель от персидской пули их командира.
– Абдурахман убит! Кровавый Глаз сразил Абдурахмана! – пронеслось по рядам афганских смельчаков, и эта скорбная весть поколебала их души куда сильнее, чем вся картечь и пули, выпущенные по ним персами в эту ночь.
Лишившись любимого командира, воины Ахмад-шаха, яростно теснимые неприятелем, в спешке отошли от батареи, где не успели заклепать ни одно из захваченных ими орудий.
Грусть и уныние царили на улицах Герата на следующий день. Свыше трехсот человек осталось лежать по ту сторону крепостной стены вместе с правой рукой Ахмад-шаха, славным Абдурахманом. Впрочем, афганцы не остались в долгу перед противником. Как ни плачевны были их дела во время вылазки, но, отходя в крепость, они унесли с собой много отрезанных голов противника, которые утром следующего дня красовались на гребнях крепостных стен, надетые на колья.
Персидская батарея, словно в отместку за неудачное нападение на нее, грохотала весь день, планомерно разрушая стены Герата. От артиллерийского огня рухнула еще одна башня, а количество проломов в крепостных стенах уверенно приближалось к десяти. Видя сильные разрушения оборонительных линий, Ахмад-шах ожидал скорого нападения врага, но его не последовало. Придерживаясь своего первоначального плана, Евдокимов терпеливо ждал, когда будут закончены минные работы.
Персы работали над подкопом круглые сутки, но мину под крепостную стену они еще так и не подвели. Инженер-капитан Яблочков твердо обещал Евдокимову закончить все дела в самое ближайшее время, и тот согласился подождать, пообещав капитану выплатить тысячу рублей, если подкоп будет закончен в течение недели.
В ожидании штурма стен крепости Ахмад-шах провел еще несколько дней, предполагая в этом бездействии какой-то хитрый ход врага, а затем вновь предпринял атаку на Громогласную батарею, основательно обвалившую стену юго-восточного угла крепости.
На этот раз Ахмад-шах бросил против ненавистной батареи почти двенадцать тысяч человек, возлагая на эту вылазку все свои надежды. Ближе к полуночи, дождавшись, когда тонкий серп луны затянут набегавшие облака, афганцы покинули крепость и бросились в атаку.
Движение столь огромной массы людей было трудно не заметить, если постоянно наблюдаешь за врагом, и потому на этот раз персидские часовые не оплошали. Засевшие в траншеях и окопах солдаты открыли сильный огонь, к которому сразу присоединились пушки.
Ночные сумраки наперебой разрывались огненными вспышками орудийных и ружейных выстрелов, которые безжалостно истребляли ряды бежавших вперед афганцев. Сраженные пулями и картечью, разрываемые пушечными ядрами, афганские воины падали на сухую землю Герата, но по их телам бежали новые волны атакующих солдат.
Это ужасное состязание жизни и смерти зачастую выигрывали афганцы, сумев несмотря ни на что добежать и даже ворваться в персидские траншеи, однако общая победа была на стороне их врага. Во всех местах, где афганцы сумели пробиться к редутам, они были переколоты или отброшены назад.
Потери афганцев были столь значительны, что уже через четверть часа схватки они были вынуждены отступить, побросав перед траншеями горы холодного оружия: сабли, пики и ножи. Разгоряченный боем Ахмадшах вновь ждал скорого штурма, но того, к удивлению аги, не последовало.
Было утро 2 сентября, когда инженер-капитан Яблочков доложил генералу Евдокимову о благополучном завершении подземных работ. Минная галерея прошла под серединой крепостного рва и на четыре метра ниже уровня горизонта. С большой осторожностью в трех боевых рукавах было установлено 87 пудов пороха, и Евдокимов отдал долгожданный приказ о штурме крепости 3 сентября.
Слух о русском подкопе давно достиг ушей Ахмад-шаха, но храбрый воин не смог по достоинству оценить нависшую над ним опасность. Славный меч ислама посчитал, что русские роют узкий проход под стенами крепости, через который они попытаются проникнуть в крепость, и потому не стал мешать врагу вести подземные работы. Получив сообщение о странных звуках под землей, Ахмад-шах стал ждать нападения врага, чтобы внутри крепости расплатиться с персами за прежние неудачи.
Грозный воитель афганцев терпеливо ждал ночного штурма и в очередной раз ошибся. Русский генерал вновь действовал совсем иначе, чем ожидал Ахмад-шах. Ровно в семь часов утра загрохотали пушки Громогласной батареи, которые за полтора часа полностью обрушили крепостную стену на протяжении двадцати метров, и взору изготовившихся к штурму солдат открылось внутреннее пространство цитадели. Не обращая внимания на вражеский огонь, афганцы смело бросились заделывать пролом, и после часа кропотливой работы они смогли его завалить, понеся при этом большие потери.
Ахмад-шах лично руководил восстановительными работами разрушенной стены, стянув к предполагаемому месту штурма почти все свое войско. С широко раскрытыми от нетерпения глазами он ждал скорого боя, а тот все не наступал.
Когда ему донесли, что враг обрушил на юго-западную часть стены сильный артиллерийский огонь, гримаса презрения пробежала по лицу воина.
– Этим обстрелом Кровавый Глаз хочет отвлечь мое внимание от главного места прорыва. Так не бывать этому! – громко воскликнул Ахмад-шах и не стал дробить свои силы.
Словно в подтверждение его слов, пушки проклятой батареи вновь добились успеха. От их бомб образовалась новая брешь шириной пять метров, и сразу после этого пушки принялись обстреливать пробоину картечью, мешая защитникам Герата ее заделать. Враг явно собирался ворваться в крепость через этот пролом, когда Ахмад-шаху донесли, что русские своим огнем снесли половину зубцов юго-западной стены и побили много воинов. Кроме этого, наблюдатели со стен заметили скопление вражеской пехоты вблизи наружного рва, что было расценено нукером как подготовка к штурму.
– Вот здесь будет главный удар! – крикнул Ахмад-шах своему нукеру, тыча в провал кулаком кольчужной перчатки.
Напуганный гневом своего командира, нукер поспешно исчез с глаз Ахмад-шаха, но через четверть часа ужасный взрыв потряс стены Герата, и огромный кусок стены вместе с двумя башнями рухнул вниз, подминая под себя множество людей и образовав огромное облако пыли, медленно расползавшееся вокруг места взрыва.
После подрыва мины огромное количество жителей Герата потеряли рассудок и, посчитав, что началось землетрясение, в панике бросились в разные стороны, спасая свои жизни. Не остались в стороне от простых горожан и солдаты гарнизона. Напуганные мгновенным обрушением большого участка крепостной стены и сильным колебанием почвы, многие из них попросту побросали свое оружие и сломя голову ринулись как можно дальше от ужасного места, полностью позабыв о своем долге.
С огромным трудом, силой своего авторитета, а то и просто физической силой Ахмад-шах попытался восстановить порядок среди напуганных взрывом воинов, и это ему почти удалось. Постепенно возле полководца стало формироваться небольшое ядро воинов. Глядя на их стойкость и спокойствие, многие из беглецов устыдились своей внезапной слабости и выказали намерение вернуться на свои места. Однако противник не собирался даровать жителям Герата ни малейшего шанса. Едва только среди солдат гарнизона стало намечаться хоть какое-то подобие порядка, как с двух сторон через проломы в стенах хлынули штурмовые отряды персов.
Забросав ров заранее приготовленными фашинами, воины шаха без особых затруднений преодолели его и, поднявшись на вал, проникли в город. Ахмад-шах дрался подобно льву, стремясь с мечом в руках остановить наступление врагов, но все было напрасно. Под мощным напором врага гарнизон крепости был оттеснен в глубь цитадели, а затем уничтожен огнем легких пушек, которые персы успели подтянуть к проломам.
Именно ядром одной из этих пушек и был сражен афганский вождь, когда повел своих солдат в последнюю для себя атаку. Чугунный шар в одно мгновение снес Ахмад-шаху голову, что, впрочем, не помешало персидским солдатам преподнести этот окровавленный дар генералу Евдокимову в качестве победного трофея сразу после полного овладения Гератом. Персы ждали, что Кровавый Глаз прикажет насадить голову своего врага на кол и выставить перед своим шатром, но тот неожиданно выказал милость к поверженному врагу, приказав с почестями похоронить его останки.
Так 3 сентября персидскими войсками был взят Герат. Его падение резко изменило всю политическую обстановку как в Афганистане, так и в прилегающих к нему странах, и в первую очередь во владениях Ост-Индской компании. Там наступили чрезвычайно тревожные времена.

Глава III. Испытание на прочность: итог

Возвращаясь в свою палатку после инспекционного осмотра войск, генерал Пелисье был удовлетворен тем, как солдаты готовятся к новому штурму Севастополя. Тщательно изучив причины июньской неудачи, объединенное командование решило сократить открытое пространство между русскими и своими позициями. С этой целью саперы принялись спешно закладывать новые параллели и траншеи. Каждую ночь английские и французские солдаты усердно трудились киркой и лопатой ради сохранения своих жизней в грядущем новом штурме севастопольских бастионов.
Русские, внимательно наблюдавшие за действиями врага, внезапными вылазками пытались если не приостановить эти работы, то хотя бы затруднить их проведение. Почти каждую ночь, подобравшись под покровом темноты к вражеским траншеям, команды охотников нападали на саперов противника. Застигнутый врасплох неприятель в панике убегал, бросая свой шанцевый инструмент. Пока к месту нападения из тыла подходили резервы, русские разрушали то, что противники успели сделать.
Действия охотников оказались очень эффективными, и тогда Пелисье отдал приказ о проведении тотальной бомбардировки русских позиций. Несмотря на то что Восточная армия, как и русские, испытывала определенные затруднения в снабжении порохом, «африканец» приказал не экономить огневой запас, решив рискнуть ради достижения долгожданной победы.
Рано утром 17 августа около восьмисот неприятельских орудий обрушили свой смертоносный удар на русские позиции. По своей силе и огневой мощи эта бомбардировка Севастополя значительно превосходила все прежние. От разрыва вражеских бомб вся земля на русских передовых позициях тряслась в течение нескольких часов. Оглушительный грохот полностью перекрывал все звуки на батареях, и порой для того, чтобы сказать что-то друг другу, защитникам бастионов приходилось кричать прямо в ухо товарищу или вообще объясняться жестами.
От вражеской бомбардировки сильно страдал и город, а не только передовые позиции обороны. В этот день в Севастополе не было ни одного места, которое было бы безопасным от бомб или ядер противника. Многие городские дома, здания, склады получили серьезные повреждения.
От вражеских снарядов пострадала даже Михайловская церковь, куда во время богослужения упала бомба, разрушившая иконостас.
Прогрохотав несколько часов подряд, к полудню вражеские орудия стали замолкать и вскоре совсем умолкли, вернув тишину на израненные бастионы Севастополя. Главный удар врага был направлен на участок русской обороны, протянувшийся от Малахова кургана до Четвертого бастиона. Почти все укрепления передовой линии были серьезно повреждены, и едва огонь осадных батарей стих, как уцелевшие от бомб и пуль солдаты гарнизона стали торопливо исправлять полученные разрушения.
Приученные к тому, что после очередной бомбардировки неприятель может пойти на штурм, русские стали подтягивать к переднему краю обороны свои резервы, за что вскоре жестоко поплатились. Выдержав паузу в пару часов, противник вновь открыл по бастионам ураганный огонь, от чего придвинутые к переднему краю воинские соединения понесли серьезные потери. Не имея возможности укрыться от сыпавшихся на них градом бомб и ядер врага, русские солдаты мужественно стояли под смертельным огнем, пока не пришел приказ отойти от передовой линии обороны.
Особенно большой вред севастопольским бастионам наносили осадные мортиры, которых у врагов было в изрядном количестве. Стреляющие по навесной траектории, они не только могли разрушать оборонительные сооружения, но и наносили большой урон живой силе: как гарнизону укрепления, так и подведенным к передовой резервам.
Мортиры составляли малую часть всей севастопольской артиллерии, и потому ответный огонь русских пушкарей заметно уступал по своей эффективности огню противника. Все достижения их настильного огня заключались в подавлении нескольких батарей неприятеля и уничтожении двух его пороховых погребов. Особенно отличились артиллеристы Третьего бастиона, которые смогли привести к полному молчанию английскую мортирную батарею на Камчатском люнете.
Вражеская бомбардировка длилась до самой глубокой ночи, а затем, по коварному плану Пелисье, в передовых траншеях французов загремели барабаны. Будучи уверен в том, что противник пошел на штурм, генерал Хрулев вновь стал подводить резервы из глубины тыла, и вновь они угодили под смертельный огонь врага.
В течение полутора часов русские полки стояли вблизи передовой, пока вновь возглавивший оборону города генерал Остен-Сакен не отдал войскам приказ отступать в тыл.
Все с тревогой ждали утра следующего дня, и опасения севастопольцев были не напрасны. Едва только солнце взошло на небосклоне, как противник возобновил бомбардировку города с удвоенной силой. Теперь осадные батареи врага обрушили свой огонь не только на Малахов курган, но и на позиции Четвертого и Пятого бастионов. Грохот от пушечных выстрелов длился пять часов, временами чуть ослабевая, чтобы затем вновь достичь своего максимума.
Так продолжалось до двух часов дня, после чего наступило временное затишье. По приказу Пелисье был дан небольшой отдых людям и орудийным стволам, которые приходилось регулярно охлаждать холодной водой. Генерал очень опасался, что пушки могут отказать в самый важный момент.
Желая помочь своим товарищам на Малаховом кургане и Четвертом бастионе, артиллеристы Северной стороны и Константиновской батареи вели интенсивный обстрел вражеских позиций. Итогом их стрельбы стало уничтожение четырех пороховых складов союзников, но они не смогли сокрушить ни одной осадной мортиры.
Примерно около восьми часов вечера осадные батареи союзников прекратили обстрел русских позиций. Но наступление ночи не гарантировало русским спокойной жизни. Ровно в одиннадцать часов вечера из английской траншеи напротив Четвертого бастиона неожиданно вылетели три белые ракеты. Раздались громкие крики и барабанная дробь, какая обычно бывает при начале штурма. Напрасно встревоженные часовые пытливо вглядывались в сторону вражеской передовой, пытаясь определить, покинули британцы свои траншеи или нет. Ночная мгла была надежным щитом коварному противнику, который, сидя в траншеях, лишь только имитировал атаку.
Измученные и утомленные за день севастопольцы стали торопливо выходить на банкеты, готовясь отражать нападение врага, а генерал-лейтенант Хрулев в очередной раз двинул к передовому краю обороны резервы. Все ждали штурма, но Пелисье вновь обманул русских, имитируя атаку. Едва только пехотные батальоны приблизились к бастиону, как на них обрушился сильнейший артиллерийский огонь.
В ночной тьме союзники били исключительно по площадям, но их огонь был очень результативен. За два часа бомбардировки русские потеряли свыше девятисот человек убитыми и ранеными. Было много потерь и среди офицеров, которые самоотверженно стояли вместе со своими солдатами, выказывая полное презрение к свистящей вокруг них смерти. Осколком бомбы в голову был убит генерал-майор Голев, находившийся в это время на Четвертом бастионе. Штуцерной пулей в ногу был ранен генерал от инфантерии Александр Петрович Хрущев, терпеливо ожидавший со своими батальонами вражеского штурма.
Вместе с ними получил серьезное ранение генерал-майор Тотлебен, выехавший на позиции для осмотра нанесенного врагом ущерба и утверждения расположения новых оборонительных позиций. Еще раньше этот герой Севастополя был ранен в руку, но, несмотря на все протесты медиков, остался в строю. Теперь же ранение оказалось куда опаснее. Генерал Тотлебен получил сильнейшую контузию грудной клетки ядром и, как ни порывался остаться в Севастополе, на этот раз врачи были неумолимы. На скрипучей телеге он был отправлен на излечение в Симферополь.
Так город лишился своего последнего защитника, покинувшего боевой пост вслед за Нахимовым. Перед отъездом он оставил инженер-полковнику Геннериху план создания новой линии батарей и параллелей, которые должны были надежно преградить путь врагу в случае его прорыва главных позиций обороны.
Третий день бомбардировки мало чем отличался от двух предыдущих. Враг в течение многих часов вел непрерывный обстрел русских позиций, стремясь разрушить до оснований брустверы, завалить ров, выбить пушечную прислугу. И снова от бомб и ядер продолжали гибнуть солдаты резервных частей, придвинутых к переднему краю по приказу Остен-Сакена, так и не сделавшего нужного вывода за предыдущие двое суток.
Единственным положительным моментом этого дня было то, что пытливые умы русских артиллеристов нашли довольно эффективный способ борьбы с вражескими мортирами. Так как количество собственных мортир у русских пушкарей было небольшим, они приспособили для навесной стрельбы орудия с различными повреждениями, мешающими использовать их по прямому назначению. С этой целью на батареях выкапывались ямы, куда под большим углом возвышения опускались пушечные стволы. Такие своеобразные мортиры могли вести навесной огонь по вражеским позициям, выбрасывая за один выстрел по десять-пятнадцать гранат.

Поздно вечером 19 августа в Севастополь приехал князь Горчаков. А вместе с ним – граф Ардатов. Михаил Павлович был очень занят своими делами в Бахчисарае, но едва поступили тревожные вести из Севастополя, оставил дела и приехал в осажденный город вместе с князем.
Дмитрий Ерофеевич был очень подавлен, встречая этих гостей. Столь мощной и разрушительной бомбардировке крепость еще ни разу не подвергалась. Остен-Сакен стал торопливо докладывать о многочисленных разрушениях, которые гарнизоны не успевают исправлять.
– Еще несколько дней такой бомбежки, и наши укрепления превратятся в руины! – с напускной дрожью в голосе докладывал генерал высокому начальству.
Горчаков собирался понимающе кивнуть в ответ, но Ардатов опередил его:
– Вести огонь такой интенсивности еще несколько дней у Пелисье просто не хватит пороху. Запасы противника не безграничны, будьте реалистом, генерал. Эта бомбардировка может продлиться еще день, от силы два.
Дмитрий Ерофеевич хотел было подосадовать на легкость, с какой рассуждают люди, находящиеся вдалеке от передовой, однако собеседник не был тем штабным деятелем, подобные упреки которому были бы уместны. Потому, проглотив обиду, Остен-Сакен продолжил докладывать о многочисленных потерях в гарнизоне:
– В ожидании возможного штурма мы вынуждены постоянно держать свои резервы вблизи передовой, в результате чего несем большие потери. От вражеских снарядов и пуль мы теряем почти тысячу человек в день. Таким образом, еще не вступив бой, наши резервы тают на глазах, и я боюсь, что в нужный момент мне нечем будет оказать помощь гарнизонам передовой линии.
– Степан Александрович Хрулев уже подробно информировал меня о коварной уловке генерала Пелисье. Скажите, как долго вы собираетесь попадаться на эту удочку? Сдается мне, что вся эта бомбардировка затеяна Пелисье только с одной целью – обескровить ваш гарнизон перед главным штурмом крепости, – заметил Ардатов.
– А что ваше превосходительство предлагает делать?! Что конкретно?! – вспыхнул праведным гневом генерал.
– Да, Михаил Павлович, что ты хочешь предложить сейчас, когда враг непрестанно громит нашу оборону и вот-вот начнется новый штурм? Как нам сохранить и без того истерзанный гарнизон крепости, которая уже на ладан дышит? Критиковать, знаешь, легче всего. Ты дело говори! – заступился за своего выдвиженца генерал-адъютант.
– Рано ты, Михаил Дмитриевич, Севастополь хоронишь. Противник только третий день ведет бомбардировку, а ты уже считаешь, что мы не сможем удержать город.
– У меня подобного и в мыслях не было, Михаил Павлович! – резко насупился Горчаков. – Однако постоянно посылать солдат на убой под вражеские бомбы я не намерен. Мои резервы не безграничны, ты это отлично знаешь.
– Знаю, и, тем не менее, Севастополь надо держать до последней возможности. Таково повеление нашего государя, и тут двух мнений быть не может. Что же касается конкретных предложений по сохранению гарнизона Севастополя, то здесь я вынужден согласиться с планом создания временного моста между двумя сторонами города. Хоть адмирал Нахимов и считал, что его сооружение ослабит дух защитников города, но ради сохранения численности гарнизона я готов его поддержать.
Тень удивления скользнула по лицу Горчакова. Ранее Ардатов всегда резко выступал против сооружения временного моста через севастопольскую бухту, чем полностью связывал руки командующему Крымской армией.
– Дмитрий Ерофеич, с завтрашнего же дня приступайте к сооружению переправы, – быстро сказал генерал-адъютант, стремясь поскорее закрепить согласие строптивого посланника царя.
Сам Ардатов, казалось, совершенно не обратил внимания на откровенную радость в голосе Горчакова. Случайно брошенный взгляд на лист календаря породил в его голове идею, которую Михаил Павлович лихорадочно обдумывал.
– Мне кажется, господа, что я примерно знаю, когда именно генерал Пелисье собирается штурмовать Севастополь.
– Когда?! – в один голос воскликнули все присутствующие.
– В очередную годовщину Бородинского сражения, – торжественно изрек Ардатов и, видя скепсис и недоумение на лицах собеседников, поспешил пояснить свою догадку.
– Нынешний император Наполеон при всем своем величии еще и большой позер. И потому предсказуемо его желание добиться большого успеха именно в тот день, в который одержал громкую победу его знаменитый предшественник. Вспомните, к какой дате был приурочен предыдущий штурм города? К сражению при Ватерлоо. Вот и нынешний штурм будет приурочен к Бородинской битве.
– Рад бы поверить в это, Михаил Павлович, да боязно, – честно признался Горчаков – хотя бы еще какое подтверждение к тому было бы.
– Подтверждение? Да сам противник наглядно подтверждает это, Михаил Дмитриевич! – воскликнул Ардатов. – Чем он все это время занимается? Роет новые параллели и закладывает новые батареи. Одновременно уменьшая расстояние до наших позиций. И пока он их не сведет к разумному минимуму, новому штурму не бывать. За это я ручаюсь.
– Я могу сослаться на твое мнение в письме государю? – спросил Горчаков.
– Можете, ваше превосходительство, – холодно бросил Ардатов, прекрасно понимая, куда клонит командующий. – Более того, я готов остаться в городе, чтобы доказать правоту своих слов.
– Вот и прекрасно. Дмитрий Ерофеич, приказываю больше резервы к переднему краю не подводить, дабы сберечь наших солдат от вражеского огня. Завтра я собираюсь лично посетить передовые позиции для поддержания духа наших воинов. Михаил Павлович, ты со мной?
– Конечно.
– Тогда все свободны, господа. А ты, Михаил Павлович, задержись, – сказал генерал-адъютант, а все генералы, приглашенные на встречу с командующим, быстро покинули комнату.
– Зря ты на меня обижаешься, Михаил, – миролюбивым тоном начал командующий, едва только они остались наедине. – За потерю Севастополя государь в первую очередь спросит с меня, а не с тебя.
– Я, по-моему, никогда не подавал повода считать себя сторонним наблюдателем, ваше превосходительство. И всегда был готов разделить ответственность за судьбу города. Сейчас, когда в Севастополе нет Корнилова, Истомина, Нахимова и Тотлебена, я считаю своим святым долгом приложить все усилия для его защиты.
– И потому ты так откровенно топчешь Ерофеича?
– Я ничего не имею против него как человека, но пост, который он занимает, однозначно не для него. Мне было бы куда спокойнее, если бы Севастополем командовал Хрулев.
– Своего знакомого выдвигаешь? – хитро спросил командующий, явно намекая, что Ардатов и Хрулев вместе принимали участие в походе на Ак-Мечеть.
– А хоть бы и так! Степан Александрович куда как ответствен и инициативен, не то что Остен-Сакен.
– Полностью согласен с тобой, Михаил Павлович, – произнес Горчаков, а затем с печальным вздохом добавил: – Если бы ты только знал, сколько писак, подобно Жабокритскому или князю Васильчикову, доносят на тебя государю императору! Твое счастье, что он полностью верит тебе. Да и воинская фортуна благоволит твоим начинаниям. Но ведь когда-нибудь и она может отвернуться от тебя. А вместе с тобой и от меня, грешного.
– Я так понимаю, Михаил Дмитриевич, что ты не хочешь снимать Ерофеича с должности командующего гарнизоном. Правильно?
Горчаков дипломатически промолчал, и Ардатов продолжил свою мысль:
– Давай сделаем так: чтобы и овцы были целы, и волки сыты, – многозначительно произнес граф. – Пусть Остен-Сакен остается. Но только оборона Городской и Корабельной стороны будет полностью находиться в руках генералов Хрущева и Хрулева. И препятствий он им чинить никаких не будет.
По лицу Горчакова было видно, что он очень доволен таким решением. И, ободренной неожиданной сговорчивостью императорского посланника, генерал-адъютант решил сказать о главном. Эта тема давно беспокоила командующего Крымской армией, и он ходил вокруг нее, как кот, боящийся тяжелой хозяйской палки, ходит вокруг сметаны.
– Договорились! Но я, однако, имел в виду несколько другое. Государь в каждом письме меня торопит с проведением нового сражения с Пелисье, дабы облегчить положение Севастополя. Ты сам видишь, что француз вцепился в город, точно клещ, и отступать не намерен. Сможет ли крепость продержаться хотя бы до октября? Тогда по числу штыков мы не только сравнялись бы с союзниками, но даже и превзошли бы их.
– Боюсь, Михаил Дмитриевич, что до октября силами одного гарнизона мы не удержим город. Имея значительное превосходство в силах, Пелисье будет штурмовать город до тех пор, пока не займет хотя бы Корабельную сторону и не уничтожит наши корабли в гавани. В этом я полностью уверен, – с горечью признался собеседнику Ардатов.
Горчаков понимающе кивнул головой, помолчал, а затем, глядя в сторону, сокрушенно произнес:
– Государь торопит с принятием решения. Может, стоит ударить по врагу сейчас? Большой победы не одержим, но хоть чем-то Севастополю поможем. Заставим Пелисье штурм перенести, а там, с Божьей помощью, и до октября дотянем.
– Бить надо кулаком, а не растопыренными пальцами, Михаил Дмитриевич. Да так, чтобы у противника от одного удара половина зубов повылетала. Чтобы он, паразит, кровью плевал и сопли по щекам размазывал. Так меня мой батюшка учил, и так я своим внукам наказывал.
Горчаков вновь кивнул головой и, не глядя собеседнику в глаза, спросил:
– Итак, ты – против?
– Сейчас – против. Не готовы еще мои стрелки с врагом тягаться.
– Что написать государю? – осторожно поинтересовался Горчаков.
– Так и напиши, что граф Ардатов категорически против нынешнего наступления на неприятеля. Только напрасно людей погубим, и никакой пользы для Севастополя не будет.
– Когда же, ты полагаешь, нам следует наступать?
– Примерно через месяц, никак не раньше, – убежденно молвил граф, глядя прямо в глаза командующему.
Тот не выдержал упрямого взгляда Ардатова, отвел глаза в сторону, но продолжил активно зондировать почву:
– А выдержит ли Севастополь новый штурм до начала нашего наступления?
– Выдержит. Если вовремя подбросить курское ополчение и Смоленский полк. И если успеем возвести новую линию обороны, которую наметил генерал Тотлебен перед своим вынужденным отъездом.
– Тебе и это известно, – усмехнулся Горчаков, дивясь осведомленности царского посланника.
– Мне многое известно, Михаил Дмитриевич. Служба, понимаешь, такая. Хлеб государев стараюсь не зря есть, – сказал Ардатов, помолчал, а затем, желая поскорее расставить все спорные точки, произнес:
– Так что же мы решим относительно начала наступления?
– Я полностью доверяю твоему мнению и опыту, Михаил Павлович, но… – Горчаков замолчал, выдерживая паузу.
– Значит, договорились. Наступать будем, когда будут готовы мои стрелки, а все руководство будет твое, – подытожил Ардатов, предложив тем самым Горчакову такую формулу действий, при которой вся ответственность за неудачный исход полностью ложилась бы на его, Ардатова, плечи.
По радостному блеску глаз собеседника он понял, что именно эти слова генерал и хотел от него услышать. Командующий был очень рад столь удачному разрешению вопроса о наступлении, но все же не преминул сказать графу:
– Ты бы отписал государю про наши планы, Михаил Павлович.
– Он и так в курсе событий, – коротко отрезал Ардатов, и Горчаков больше не стал возвращаться к этой теме.
Ранним утром следующего дня противник возобновил обстрел русских позиций. Ночью французы провели фальшивую атаку напротив Малахова кургана, но на этот раз все потуги врага обмануть русских были напрасны. Как того потребовал Ардатов, русские резервы больше не подводились к ближнему краю обороны, и вражеские ядра падали вотще, густо усеивая опустевшую севастопольскую землю.
В этот день потери среди защитников Севастополя сократились чуть ли не вдвое, чем не могли похвастаться его бастионы. Методичный обстрел осадными орудиями медленно, но верно приводил к их полному разрушению. Героические гарнизоны бастионов и батарей отчаянно боролись за свои позиции, не щадя своих сил и, порой, жизней. Едва выдавалась возможность, они тут же бросались исправлять разрушенные брустверы или нагребать землю на пороховые погреба, ведь только так можно было уберечь их от попадания вражеской бомбы. Однако наносимый врагом урон было невозможно исправить за те короткие промежутки времени, которые дарил неприятель русским солдатам и матросам.
Все это прекрасно видел князь Горчаков, обходивший передовые позиции вместе со своей свитой, несмотря на шквальный огонь врага. Он без тени робости обошел укрепления Городской стороны, обстреливаемой в этот день не особенно интенсивно, посетил Четвертый и Третий бастионы, однако дал свите уговорить себя не рисковать жизнью ради посещения Малахова кургана.
Вместо Корниловского бастиона он посетил госпиталь, где собственноручно произвел награждение орденом святого Георгия четвертой степени тяжелораненого подпоручика Безобразова. Командуя батареей из четырех орудий, 18 августа тот вступил в неравный бой с двумя семипушечными неприятельскими батареями и привел к молчанию шесть вражеских орудий.
Ардатов не сопровождал князя в его посещении передовой, а вместе с инженер-полковником Геннерихом обошел уже закладываемую вторую линию обороны.
– Обратите особое внимание, Петр Карлович, на прикрытие Малахова кургана. Судя по силе вражеского огня, он-то и является главной целью будущего штурма противника. Поэтому именно на этом направлении в первую очередь должны быть возведены укрепления новой линии обороны.
– Не беспокойтесь, ваше превосходительство. Генерал Тотлебен тоже считал это направление наиболее опасным, и потому на этом участке обороны разработал такую систему, которая позволяет держать оборону даже в случае падения бастиона, – с азартом рассказывал инженер.
– Значит, отстоим город?
– Отстоим, ваше превосходительство, если только войска будут, – осторожно проговорил Геннерих.
– Обязательно будут. Уж об этом я позабочусь, – успокоил собеседника Ардатов и добавил: – А вас прошу сделать этот участок обороны на ять!
– Сделаем, ваше превосходительство! Точно в срок! – заверил графа офицер.
Враг между тем усиленно обстреливал севастопольские пределы. Как всегда, больше всех досталось Корниловскому бастиону. От многочисленных попаданий неприятельских бомб большое число пушек было выведено из строя, а орудийная прислуга заменялась бессчетное количество раз. По всем мыслимым и немыслимым законам артиллерия Малахова кургана уже давно должна была замолчать, и тем не менее русские артиллеристы продолжали сражаться. Да еще как!
Батарея поручика Будищева, оставшись при трех орудиях, своим ответным огнем сумела нанести огромный ущерб противнику. От прямого попадания русских бомб на вражеской батарее, расположенной на Камчатском люнете, произошел взрыв порохового погреба. В один момент на воздух взлетело свыше семи тысяч килограммов пороха и триста пятьдесят снаряженных гранат. Сила взрыва была такова, что у французов погибло свыше ста человек, и еще столько же было ранено, включая семерых офицеров. Кусок бревна, отброшенный на английскую траншею, при падении убил более двадцати человек, что вызвало ужас у британцев, мирно сидевших на солнышке. Осколки камней и куски дерева, разбросанные в разные стороны, достигли даже наших окопов.
Не отставали от своих товарищей и пушкари Третьего бастиона, которые после полудня не только привели к молчанию две вражеские мортирные батареи, но так же уничтожили большой пороховой склад у англичан. Сила этого взрыва мало чем уступала взрыву на Камчатском люнете. В один миг наши позиции накрыл шквал камней и досок с гвоздями, после чего в неприятельских траншеях повисла напряженная тишина, сменившаяся лихорадочным штуцерным огнем.
В результате этих двух взрывов или нет, но к трем часам дня вражеская бомбардировка стала стихать и вскоре сошла на нет, перейдя в вялую перестрелку.
Князь Горчаков терпеливо дождался предсказанного Ардатовым ослабления вражеского огня и отбыл из города уже затемно. Артиллеристы Пелисье полностью прекратили огонь, и впервые за все время обстрела над городом повисла продолжительная тишина.
По лицу командующего было трудно определить, доволен ли он исполнением предсказания графа или нет. Добившись согласия Ардатова на сооружение моста, Горчаков был поглощен исполнением этого замысла.
Хорошо изучив повадки генерал-адъютанта, Михаил Павлович был полностью уверен, что с момента сооружения моста тот не будет особенно драться за южную часть Севастополя. Князь не был предателем или изменником русскому делу. Просто он твердо держался своего плана, предусматривавшего переход войск на Северную сторону и принуждение противника к штурму русских позиций на Мекензиевых горах.
Сам план по своей сути был неплох, но его исполнение перечеркнуло бы судьбу кораблей Черноморского флота, стоявших в севастопольской гавани. Для Горчакова они уже не имели никакой ценности, и самым лучшим вариантом было их затопление. С этим планом было много согласных, как в Бахчисарае, так и в Петербурге. И даже в самом Севастополе. Однако с ним был совершенно не согласен граф Ардатов, у которого на этот флот были свои далеко идущие планы.
Горчаков хорошо понимал намерения Михаил Павловича и, согласно договоренности, не собирался ему мешать. Генерал справедливо полагал, что в случае успеха победная чаша не минует и его самого, как это уже дважды было ранее. Поэтому, покидая Севастополь, он только спросил Ардатова так, что его вопрос мог понять лишь посвященный:
– Значит, Бородино?
– Скорее всего.
– Останешься?
– Нет. Мое главное дело там, а здесь пускай трудятся Хрулев и Геннерих. Я им полностью доверяю.
Князь помолчал некоторое время, а потом, глубоко вздохнув, тихо, но внятно сказал:
– Да поможет тебе Господь, Михаил.
Больше не было сказано ни одного слова, да и к чему было что-либо говорить? Каждый из этих двух людей уже давно все для себя решил.
После 20 августа обстрел русских позиций не прекратился, но велся очень вяло, словно противник развлекался, причиняя мелкий вред севастопольцам, ведущим восстановительные работы. Это объяснялось тем, что запасы пороха за эти четыре дня обстрела у французов значительно сократились, и Пелисье ждал прибытия из Стамбула очередного транспорта с боеприпасами.
Но если артиллеристы неприятеля стреляли вяло, то пехота развила бурную деятельность, приближая свои траншеи к русским укреплениям. При этом действовали союзники в разных направлениях. Если у французов основными целями сближения были Малахов курган, Второй, Третий и Шестой бастионы, то англичане трудились исключительно вокруг Четвертого бастиона и Язоновского редута. Русские охотники, как могли, старались мешать земельным работам противника, но благодаря численному превосходству неприятеля расстояние между позициями с каждым днем уменьшалось.
Наступил сентябрь, французские траншеи почти вплотную приблизились к внешнему рву Малахова кургана. Только сорок метров разделяло противоборствующие стороны, которые свободно обменивались между собой ружейной стрельбой.
В ночь на 2 сентября французы попытались занять многочисленные завалы, преграждавшие свободный подход императорской пехоты к русским позициям. Всю ночь шла яростная борьба между русскими охотниками и французскими пехотинцами, и в результате большая часть заграждений осталась в руках защитников Севастополя.
Пелисье очень хотел приурочить взятие Севастополя к 7 сентября, очередной годовщине Бородинской битвы, и сделать тем самым достойный подарок для своего императора. Однако задержка пороха из Константинополя поставила жирный крест на этих планах «африканца». Как ни топал яростно своими ногами генерал, как ни обрушивал гневную брань на головы «неповоротливых турок», новый обстрел русских позиций его армия смогла начать только 5 сентября.
В этот день, собрав все свои силы в единый кулак, противник со всего маху ударил по защитникам Севастополя ровно в пять часов утра. В один миг мирно спящий город буквально утонул в огромном облаке дыма, образовавшемся от пушечных выстрелов и разрывов вражеских бомб. Взошедшее на горизонте солнце порой не могло полностью пробиться сквозь эту ужасную пелену, и тогда Севастополь погружался в гнетущую темноту.
Громовые залпы первых отдельных выстрелов быстро сменялись беспрерывным гулом орудий, который продолжался дальше с неослабевающей силой. Вначале огонь осадных батарей был обращен преимущественно на Городскую сторону, против Четвертого и Пятого бастионов. Вражеская бомбардировка продлилась до двух часов дня, после чего неприятель сосредоточил свой огонь на левом фланге севастопольской обороны, ударяя главным образом по Малахову кургану и по Второму бастиону.
Ярость и непрерывность этого обстрела была такова, что защитникам севастопольских бастионов казалось, будто ад разверзся вокруг них. Сплошным потоком на русские укрепления падали ядра, бомбы, гранатная картечь и ружейные пули, сея смерть и страдания в рядах защитников бастионов. Весь этот кошмар продолжался больше двух с половиной часов, после чего все повторилось вновь. В течение трех часов мортирные батареи противника методично разрушали укрепления Городской стороны, чтобы потом вернуться к бомбардировке Малахова кургана и Второго бастиона. Иногда эта ужасная канонада прекращалась, так как враги рассчитывали, что в такие паузы русские в ожидании штурма сосредоточат войска на бастионах, после чего неприятель вновь принимался обстреливать их с еще большею силой.
Также шел интенсивный обстрел и самого Севастополя, Большой и Южной бухт. Из-за этого в черте города возникло несколько пожаров, с которыми с большим трудом удалось справиться, исключительно благодаря мужеству горожан. Был уже вечер, когда одна из бомб противника упала на стоявший у северного берега Большой бухты военный транспорт «Березань», взрыв вызвал пожар на борту. Все усилия экипажа потушить огонь оказались неудачными. К тому же сорванное волной судно стало двигаться к недавно наведенному мосту через бухту, грозя поджечь и его. Желая спасти сооружение, ближайшие корабли открыли огонь по транспорту, и выпущенные ими ядра разнесли в щепки борт обреченного корабля. Однако полученных пробоин оказалось недостаточно, чтобы его потопить. Завалившись на один бок, «Березань» еще долго горела в ночи, освещая огнем своего пожара бухту и оба берега.
Продолжая основательно расшатывать русскую оборону, с рассвета 6 сентября французы и англичане с новой силой обрушили мощь своей артиллерии на укрепления Севастополя. Артиллерийский огонь, подобно хищному животному, то вгрызался в израненные бастионы города, то обманчиво отступал прочь, чтобы затем с удвоенной силой броситься на потерявшую бдительность жертву.
Русские батареи по возможности отвечали неприятелю. Все, кроме Малахова кургана и Второго бастиона, чьи орудия уже через час после рассвета были приведены к молчанию. Бруствер передней батареи Корниловского бастиона от многочисленных попаданий вражеских бомб был почти полностью срыт, а неглубокий ров во многих местах осыпался.
От ядер противника, непрерывно падавших на бастион, несколько раз загорались туры, что в конце концов привело к возгоранию туровой одежды порохового погреба. Заметив на Малаховом кургане дым, неприятель немедленно стал обстреливать это место навесным огнем из мортир. Создалась реальная угроза взрыва порохового погреба, но самоотверженные саперы и рабочие Замостского полка под начальством прапорщика Ножкина полностью устранили эту угрозу.
Не обращая внимания на вражеские пули, ядра и картечь, люди с остервенением забрасывали огонь землей, каменной крошкой, сбивали пламя шинелями и, позабыв обо всем, гасили его языки голыми руками. Сам прапорщик был серьезно ранен в руку, погибло около тридцати нижних чинов, но люди все же отстояли от огня погреб, где в этот момент находилось огромное количество пороха. Так сражались севастопольцы, и никто из них не думал, что совершает что-то героическое.
Ардатов приехал в Севастополь вечером 6 сентября, в полной уверенности, что утром 7-го французы непременно атакуют наши позиции. По этой причине в течение всей ночи к переднему краю стали стягивать войска, однако генерал Пелисье преподнес защитникам Севастополя очередной сюрприз. Осматривая в подзорную трубу истерзанные фасы Малахова курганы и Второго бастиона, генерал пришел к выводу, что укрепления врага еще недостаточно разрушены.
Получив жестокий щелчок по носу в июне, когда генерал ошибочно посчитал, что русские батареи приведены к полному молчанию, теперь Пелисье собирался действовать наверняка.
– Я желаю, чтобы на момент штурма ни одна пушка этого проклятого кургана не могла выстрелить по моим солдатам. Поэтому пусть наши артиллеристы проутюжат его еще один день, а если понадобится, то пусть стреляют и четыре, и пять дней. Терпения и пороху у меня не занимать, – сказал «африканец» своим генералам, когда на военном совете встал вопрос о начале штурма Севастополя.
Опасаясь возможной утечки информации, Пелисье свято хранил в тайне свои планы, даже от самых близких подчиненных. Кроме того, он не желал расслаблять своих солдат указанием точной даты наступления, требуя от них постоянной готовности к скорой атаке.
Не имея возможности разгадать планы врага, Ардатов возлагал всю свою надежду на дозорные секреты, выставляемые впереди русских позиций.
– Вы уж, братцы, постарайтесь на славу, – говорил граф дозорным, которым предстояло заступить в караул перед Вторым бастионом и Малаховым курганом. – Сейчас у нас вся надежда на ваши глаза и уши. Точно знаем, что супостаты должны напасть на Севастополь, но вот когда это будет, неизвестно. Так же точно знаем, что будут наступать на Корниловский и Второй бастионы. К ним ближе всех подходят вражеские траншеи, и по ним больше всех ведется огонь из этих траншей и батарей. Помните, что от вашего внимания зависят жизни ваших товарищей. Подадите сигнал о штурме, и мы будем подтягивать к передовой главные силы. Ошибетесь, и многие из ваших братьев погибнут зазря от вражеских пуль и бомб, стоя в ожидании возможной атаки. Знайте, тех, кто вовремя известит о приготовлении врага к штурму, я награжу по-царски. Пусть просят чего захотят.
Радостный блеск в глазах солдат, которые хорошо знали, чего стоит слово Ардатова, был лучшим ответом графу на его слова.
– Не беспокойтесь, ваше превосходительство, умрем, а дело сделаем, – браво заверили его разведчики, и, повернувшись через левое плечо, устремились к передовой, где по-прежнему грохотала вражеская артиллерия.
Наставляя пластунов перед выходом, Михаил Павлович тоже не скупился на обещания. Он был подобен стрелку, который имел право только на один-единственный выстрел. А в этой войне слишком многое зависело от настроя людей, от того, отстоят севастопольцы свой город или нет.
Всю эту ночь граф провел на Корабельной стороне, находясь в тревожном ожидании скорого штурма. Чем ближе было утро, тем сильнее становилось его напряжение. В каждом стуке копыт, в каждом протяжном крике чудились ему сигналы тревоги, однако все было обманом. Наступил рассвет, выглянуло солнце, а тайные дозоры не подавали сигналов. «Уснули они там, что ли?» – раздраженно думал Ардатов и тут же одергивал себя: надо подождать, надо дождаться известий от пластунов.
Однако вместо ожидаемого штурма на рассвете французы обрушили на город новый град ядер и бомб, стремясь уничтожить то, что не успели разрушить в предыдущие дни. Главными мишенями обстрела, как и прежде, были Малахов курган и Второй бастион. В течение всего светового дня вражеская артиллерия непрерывно обстреливала эти многострадальные позиции, собирая свою кровавую жатву среди их славных защитников.
В свое время генерал Тотлебен вел успешную борьбу с вражескими саперами, стремящимися подвести под брустверы Корниловского бастиона минную галерею. Правильно определив направление подземных работ, русские удачно заложили свою контргалерею и первыми успели произвести подрыв мины. В результате взрыва обе французские галереи были разрушены, у неприятеля погибло свыше двадцати человек, и вместе с ними были похоронены все коварные планы врага на успех в подземной войне.
Столь удачная деятельность русских саперов породила массу слухов среди французских солдат, будто все подступы к Малаховому кургану пронизаны подземными ходами, а в них заложены мины огромной силы. Стоит только начать атаку бастиона, как сидящий в нише русский сапер с помощью проводов произведет подрыв зарядов в нужном ему месте.
И вот, желая развеять эти страхи и поднять боевой настрой солдат, французские пушкари с помощью фугасов забросили на русские позиции несколько бочек с порохом. От взрыва одной из бочек на Корниловском бастионе произошел обвал бруствера передовой батареи. Проявляя мужество и отвагу под шквальным огнем вражеских стрелков, саперы подпоручика Софронова смогли быстро ликвидировать этот дефект обороны, потеряв при этом до четырнадцати человек убитыми и ранеными.
Вслед за русскими бастионами противники вновь подвергли обстрелу и сам город. Снова запылали дома и казенные постройки. Одна из вражеских бомб попала в пороховой склад на Николаевской набережной. Раздался оглушительный взрыв, в результате многие мирные жители погибли. Множество ядер и бомб противника падало рядом с наведенным через бухту мостом, но судьба вновь хранила его от повреждений.
Так прошел этот день, и на израненный город спустились ночные сумерки. И вновь Ардатов напутствовал тех пластунов, которые должны были в свою очередь идти в секреты. Это были лучшие дозорные, за плечами их бывали и отчаянные схватки с неприятельскими лазутчиками, и долгое сидение в засаде возле самых передних траншей врага, когда одно лишь неверное движение или случайный кашель могли стать последними. Ардатов крепко верил в этих людей, и они не подвели.

Наступило 8 сентября, которое и стало главным испытанием для севастопольского гарнизона.
Прошедшим вечером генерал Пелисье после долгого осмотра русских укреплений назвал наконец дату и время начала штурма Севастополя. Несмотря на численное превосходство союзников не только над осажденным гарнизоном, но и над всеми русскими силами в Крыму, «африканец» очень опасался возможности контратаки армии Горчакова во время штурма города. Именно поэтому начало штурма было сдвинуто с утренних часов на полдень.
– Если мы нападем на город утром, то Горчаков будет иметь время для выдвижения своих войск и атакует наши тылы. Если же мы пойдем на штурм укреплений в полдень, то русские не успеют до наступления сумерек собрать силы и будут вынуждены отложить свои действия до следующего утра. Кроме того, враг привык, что мы обычно атакуем утром, и это будет для него большой неожиданностью, – так говорил на военном собрании Пелисье, и никто из генералов не высказался против, как это было перед прежним штурмом.
Как и в прошлый раз, свой главный удар Пелисье собирался нанести по Малахову кургану и батарее Жерве, намереваясь в этом месте прорваться к Корабельной стороне и отрезать Городскую сторону от остальных сил русской армии. Чтобы сбить с толку осажденный гарнизон, командующий объединенными силами приказал атаковать по всему периметру обороны противника, нанося отвлекающие удары.
Общее руководство правого фланга союзных сил было поручено генералу Боске, под командованием которого находились три штурмовые колонны. Против Малахова кургана должна была действовать десятитысячная колонна под командованием генерала Мак-Магона, почти наполовину состоящая из африканских зуавов.
Средняя колонна под руководством генерала де ла Мотт-Ружа, тоже имевшая численность в десять тысяч человек, должна была атаковать куртину между Малаховым курганом и Вторым бастионом, уже основательно разрушенную непрерывным обстрелом осадными мортирами.
Третья штурмовая колонна генерала Дюлака, хотя и имела приказ взять Второй бастион, по своей численности в восемь тысяч человек несколько уступала первым двум и имела скорее вспомогательное значение.
При каждой из штурмовых колонн находились команды саперов, пехотных рабочих, а также команда минеров. Первая – с перекидными мостами и лестницами; вторая – с укороченным шанцевым инструментом для прокладывания пути штурмующим войскам; а третья – для отыскания контрмин и уничтожения приводов, запускающих их взрывание.
Англичанам, согласно плану Пелисье, вновь достался Третий бастион, о который они сломали зубы в июне. Для его штурма британцы выделили две дивизии под командованием генерала Маркгама и шотландскую дивизию под командованием Колина Кэмпбелла. Общая их численность составляла почти одиннадцать тысяч человек при резерве в шесть с половиной тысяч отважных англичан.
В состав левого, вспомогательного, фланга войск противника под общим командованием генерала де-Салля входила сардинская бригада генерала Чиальдини численностью в тысячу человек. Кроме нее в распоряжении союзников имелась дивизия генерала д’Отемара, которой предстояло осуществить штурм Четвертого бастиона силами одиннадцати батальонов в четыре тысячи солдат. Против Пятого бастиона должна была наступать дивизия под командованием генерала Левальяна, имевшая в своем составе четыре с половиной тысячи французских штыков.
Таковы были тайные вражеские планы, которые в самом начале их исполнения были немного испорчены русскими дозорными, дежурившими в секретах у Малахова кургана. Именно они первыми донесли Ардатову о готовящейся атаке.
– Ваше превосходительство, во вражеских траншеях замечено большое количество солдат в полной форме, – со сдержанной гордостью докладывал графу один из пластунов рано утром.
– В полной форме?! Это точно? – переспросил Ардатов солдата, пытливо глядя в его красные от усталости и недосыпа глаза.
– Так точно! В полной форме. Мы все за это ручаемся.
– Спасибо, братец! Будем живы, сочтемся! – сказал граф и, ничуть не стесняясь обтрепанного вида собеседника, крепко обнял его.
Вскоре сообщение дозорных получило подтверждение со стороны наблюдательного поста на Инкерманских высотах. С помощью телеграфа они сообщили севастопольцам о движении в направлении Корабельной стороны большой войсковой колонны неприятеля. Это сообщение окончательно убедило в необходимости срочно перебросить резервы к передовой.
Приказ был отдан, но коварный противник вновь преподнес страшный сюрприз. Едва только войска стали приближаться к бастионам обороны, как в очередной раз загрохотали вражеские орудия. Жестокому обстрелу подверглись не только бастионы и батареи города. Ядра и бомбы обильным градом обрушились на русские укрепления и на время полностью отрезали переднюю линию обороны от главных сил гарнизона.
Эта бомбардировка продолжалось до полудня. Затем огонь осадных батарей резко ослаб, а потом и вовсе прекратился. Расценив это как очередную уловку врага для уничтожения резервов, выдвинутые к передовой войска не двинулись с места, терпеливо дожидаясь дальнейшего развития событий.
Решив, что противник начал обедать, многие защитники бастионов тоже решили перекусить. Но лишь начала бурлить вода в котелках над наскоро разведенными кострами, как внезапно в небо взлетели три белые ракеты и воздух сотрясли громкие крики «Вив ля император!».
Всего сорок метров разделяли шестую французскую параллель и ров Малахова кургана, туда-то и устремилась живая волна людей, одетых в цвета Второй империи. Ах, как дорого заплатили бы французы за эту атаку, даже учитывая столь малое расстояние, если бы все уцелевшие пушки Корниловского бастиона были бы заряжены шрапнелью, а не ядром. Из всех орудий кургана только шесть пушек встретили врага залпом шрапнели, но этого было слишком мало, чтобы остановить бегущих в атаку зуавов.
Не обращая внимания на павших от картечи товарищей, алжирцы на одном дыхании добежали до наполовину засыпанного рва и буквально взлетели на крутизну. В это время на бастионе находилось чуть более восьмисот человек, они были застигнуты врасплох нападением врага.
Не успев занять банкеты бастиона, русские солдаты не показали спину врагу, а, выставив вперед штыки, мужественно встретили лицом к лицу накрывшую их лавину вражеских солдат. Миг, и внутри бастиона завязалась отчаянная схватка. Закрыв своими телами командира бастиона генерал-майора Буссау, солдаты принялись яростно отбиваться от наседавшего врага. В ход шли штыки, приклады, банники, камни и даже кулаки.
Враг превосходил числом, на внутреннем пятачке бастиона под его напором гибли защитники кургана один за другим, успевая, как правило, расплатиться с неприятелем за свою смерть. В числе первых от вражеской пули пал комендант Малахова кургана генерал Буссау, категорически отказавшийся покинуть свой бастион, несмотря на уговоры солдат. Вслед за ним, в ожесточенной схватке с врагом пали все офицеры Корниловского бастиона, полностью разделившие горькую участь со своими боевыми товарищами.
Последним из офицеров погиб поручик Цуриков. Когда один из французских зуавов, знаменосец огромного роста, с гордостью воткнул в землю на куртине бастиона трехцветный штандарт, увенчанный золотым императорским орлом, поручик смело бросился на него. Быстрым ударом сабли он зарубил знаменосца, сбросил вражеский триколор в ров и тут же был поднят на штыки визжащими от ярости зуавами.
Стремясь спасти Корниловский бастион, капитан-лейтенант Карпов повел в атаку ратников курского ополчения, стоявших на второй линии обороны, но помощь подошла слишком поздно. Укрывшись за горжевой насыпью, французские стрелки хладнокровно расстреливали всех, кто пытался перебежать по мосту через тыловой ров, а тех, кто все-таки смог сделать это, убивали штыками в узком проходе шириной в шесть шагов.
Только отбив атаку Карпова и окончательно перебив всех защитников Малахова кургана, французы смогли водрузить на нем свое знамя, которое стало победным сигналом для генерала Мак-Магона, находившегося в передних траншеях. Желая как можно быстрее закрепить успех, генерал двинул на курган в подкрепление зуавам солдат 7-го линейного полка, которых повел вперед сам лично.
Едва оказавшись на кургане, Мак-Магон моментально ударил по батарее Жерве, чьи защитники мужественно отражали наступающего на них неприятеля. И вновь успех сопутствовал французам. Подвергшись двойному удару с фронта и фланга, казанские егеря полковника Китаева не выдержали и, оставив батарею противнику, отошли ко второй линии обороны.
Ободренные своим успехом, зуавы генерала Корнюлье бросились преследовать казанцев, намереваясь на плечах отступающих захватить вторую линию обороны и выйти к Корабельной стороне, но неожиданно фортуна отвернулась от них.
На помощь егерям смело бросился батальон Прагского полка, который вначале остановил отступавших егерей, а затем вместе с ними ударил в штыки по врагу. Бросок этот был столь стремителен и внезапен, что бравые зуавы были легко опрокинуты и очень немногие смогли укрыться в своих траншеях, спасаясь от русских штыков.
Батарея Жерве вновь стала русской, и уже ничто не смогло изменить положение дел. Еще трижды за день гарнизон подвергался нападению как с фронта, так и с левого фланга, но каждый раз противник откатывался назад, устилая телами павших те сорок метров, что разделяли вражеские стороны.
Одновременно с войсками Мак-Магона на штурм Второго бастиона устремились солдаты генерала Дюлака. По сигналу ракеты пять тысяч солдат покинули свои окопы и устремились на самое слабое место русской обороны. От вражеского огня часть его орудий были повреждены, а защитный ров во многих местах осыпался. Так же, как и защитники Малахова кургана, гарнизон Второго бастиона был застигнут врасплох и не успел оказать серьезного сопротивления врагу. Пехотинцы генерала Сен-Поля без особых потерь пробежали сорок шагов, преодолели ров и с громким воплем «Вива ля Франс!» ворвались на банкеты.
Солдаты Олонецкого батальона, побросав недоеденную кашу, только успели схватить свои ружья, как были атакованы вражеской пехотой. Как ни храбры и отважны были защитники бастиона, французы выбили их и, увлекшись победой, стали теснить к батарее Геннериха.
Развивая свой успех, на плечах отступающей пехоты противник смог ворваться в расположение батареи, но и здесь был остановлен подоспевшим на помощь батальоном Кременчугского полка. Завязалась жестокая рукопашная схватка, и, не выдержав штыкового удара, враг обратился в бегство.
Едва только неприятель был отброшен с батареи Геннериха, как канониры тут же дали по отступающим французам залп картечи, нанесший большой урон солдатам империи. Сразу после залпа майор Вакгаузен решительно повел своих солдат в атаку, и теперь русские, преследуя бегущих французов, ворвались во Второй бастион. Полковник Жавель недолго пробыл в роли коменданта захваченного укрепления. Пытаясь остановить наступление русских, он был безжалостно сброшен в ров вместе с императорскими знаменами, временно украсившими куртину бастиона.
Промежуток между Малаховым курганом и Вторым бастионом солдаты генерала де ла Мотт-Ружа атаковали несколько позже своих товарищей. Здесь надо было преодолеть больший промежуток открытого пространства, а также миновать тройную линию волчьих ям, прикрывавших русскую позицию.
Это обстоятельство позволило гарнизону вовремя заметить противника и встретить его достойно – оружейными залпами и картечью. Будь у русских полноценный гарнизон, возможно, враг был бы отброшен, но четырем с половиной тысячам гренадеров Пикара и Бурбаки противостояла лишь неполная тысяча Муромского полка. Именно этим объясняется тот факт, что французы смогли приблизиться к куртине и взойти на нее.
Опрокинув слабый заслон муромцев, они двинулись дальше и под огнем батареи Геннериха, прорвав недостроенный участок второй линии обороны, вышли к Корабельной стороне. Это был самый громкий успех французов в этой атаке, но за него пришлось заплатить жизнями бригадиров Пикара и Бурбаки, а также неприкрытыми флангами, на которых в итоге прочно засели остатки Муромского полка.
В это время к передней линии обороны спешно подходили долгожданные резервы, которые вел лично генерал Хрулев, начальник обороны Корабельной стороны. Из-за клубов пыли и дыма он не мог разглядеть, что творилось на Малаховом кургане. Ошибочно посчитав, что гарнизон отбился от врага, генерал двинулся в сторону Второго бастиона.
Это место в севастопольской обороне, по общему мнению, было наиболее уязвимым, и потому Степан Александрович поспешил именно сюда, потеряв те драгоценные минуты, которые могли бы в корне изменить обстановку на кургане.
Резервы уже подходили к бастиону, когда солдаты де ла Мотт-Ружа захватили куртину и прорвали укрепления второй линии обороны. Видя, что враг вот-вот ворвется на Корабельную сторону, Хрулев приказал Ладожскому полку атаковать французов. Сам же генерал вместе с двумя батальонами Шлиссельбургского полка направился к батарее Геннериха, собираясь ударить во фланг неприятелю. Шлиссельбуржцы только приблизились к батарее, как французы уже были отброшены за куртину.
Хрулев праздновал успех, когда ему доложили о захвате неприятелем Малахова кургана. Генерал моментально почернел лицом и, оставив на куртине шлиссельбуржцев, поскакал на курган, к которому в это время подходили свежие части Севского полка.
Противник тем временем предпринял новый штурм русских позиций, намереваясь повторить свой прежний успех. Бригада Сен-Поля и дивизия де ла Мотт-Ружа вновь покинули траншеи, но теперь обстановка на поле боя была совершенно иной. В этот раз атакующие цепи были встречены густым ружейным огнем и картечью из пушек бастиона и куртины, которые в азарте боя французы не потрудились заклепать. Совершив эту фатальную ошибку, теперь они щедро расплачивались за нее своими жизнями. Для многих, очень многих солдат французского императора это небольшое расстояние в сорок метров оказалось роковым.
По плотным рядам бегущих солдат противника била картечь, били пушки Парижской и Лабораторной батареи, вели огонь корабли «Владимир» и «Херсонес», которые, невзирая на пули вражеских стрелков, приблизились почти к самому берегу. Весь этот огонь столь основательно опустошал ряды наступающих солдат, что в итоге все попытки овладеть русскими укреплениями были легко отражены защитниками.
Потери среди французов были ужасны. На куртине Второго бастиона погиб бригадир Сен-Поль, был смертельно ранен генерал Биссон, погибли или были ранены все штаб-офицеры штурмовой колонны. Вот почему отступавшими частями командовал капитан Лаварден. Бригады Пикара и Бурбаки, штурмовавшие куртину справа от Второго бастиона, были тоже основательно потрепаны, по приказу Боске их отвели в тыл.
Видя, что русские проявляют отчаянное упорство, Боске обратился за помощью к Пелисье, требуя прислать свежие силы и артиллерию, с помощью которой он намеревался окончательно смести защитников куртины. Командующий немедленно откликнулся на просьбу генерала и прислал четыре батареи вместе с бригадой Мартинели. Казалось, столь весомая помощь поможет Боске переломить ситуацию. Но вышло совершенно по-другому.
Особенности местности перед куртиной были таковы, что пушкам пришлось двигаться длинной цепочкой друг за другом. Как только батареи приблизились к передовой, они сразу попали под шквальный огонь пуль и картечи. Большинство прислуги было перебито, не успев сделать ни одного выстрела. Не отходя от своих орудий, погибли полковники Суши и Гюген, получил смертельное ранение майор Рапатель. Открыла огонь по защитникам только батарея Дюшанэ, однако и она не смогла долго продержаться. Бомбы и ядра русских батарей и кораблей перебили всех французских пушкарей и привели в негодность все орудия.
Осколком разорвавшейся гранаты был тяжело ранен в бок сам Боске, все время невозмутимо стоявший у бруствера передней траншеи. Генеральская свита с криком бросилась к нему, но раненый Боске повелительным жестом остановил их хлопотливую суету.
– Пошлите гонца к Дюлаку, я хочу, чтобы он атаковал немедленно! – крикнул герой, не желая покидать поле боя. Его приказ был немедленно исполнен, и вскоре французы в третий раз устремились на штурм Второго бастиона и куртины.
Наибольший успех сопутствовал атакующим цепям при штурме куртины. Поддержанные огнем с Малахового кургана, французы захватили часть куртины, прилегающей к бастиону, но дальше продвинуться не смогли. Картечь с батареи Геннериха и пушки Парижской батареи поставили надежный огневой заслон солдатам Мартинели на подступах ко второй линии обороны.
Успехи подошедшей из тыла для захвата Второго бастиона бригады Мароля были еще менее весомы. Неся огромные потери от картечи, французы могли только закрепиться в наружном рве бастиона и вели яростную перестрелку с солдатами Ладожского полка, которые сверху забрасывали их камнями.
Испытывая жестокие мучения от раны, генерал Боске мужественно терпел терзавшую его боль, ожидая, что трехцветное знамя взовьется над валами Второго бастиона, но так и не дождался этого момента. Солдаты генерала Сабашинского твердо держали свои позиции. Едва только французы, ведомые генералом Маролем, все-таки смогли подняться на бастионные валы, как попали под штыковую атаку русских. Завязалась рукопашная схватка, в которой погиб и сам Мароль, и многие его офицеры.
Лишившись командиров, французы дрогнули и обратились в бегство, нещадно поражаемые огнем как с валов бастиона, так и с бортов русских кораблей. Наружный ров Второго бастиона и все пространство перед ним было густо усеяно телами погибших, лежавших друг на друге буквально в несколько слоев.
Вслед за этим французы потерпели неудачу и в сражении за куртину. Подошедшие подкрепления русских выбили французов из захваченной ими части укрепления, несмотря на их отчаянное сопротивление. Не помогли даже гвардейские гренадеры генерала Понтенэ, которые были присланы сюда лично генералом Пелисье для одержания победы. При поддержке Лабораторной батареи, чьи орудия смогли полностью нейтрализовать фланговый огонь с Малахова кургана, солдаты полковника Нейдгарта сошлись с врагом в рукопашной схватке и отбросили его с куртины. Французская пехота ничего не смогла поделать с неистовыми русскими солдатами, хотя постоянно имела над ними почти троекратное численное превосходство.
Потери французов в этой атаке были очень чувствительны. От русского ядра погиб генерал Понтенэ, которого все в один голос называли самым одаренным генералом в империи. Погибли генералы Мелине и Монтер, тяжело ранены Бланшар и Урих. Обо всем этом успел услышать Боске, прежде чем серая пелена боли заволокла его сознание. Раненого генерала отправили в тыл. Французы были полностью отражены по всей линии обороны. Но на Малаховом кургане прочно засел Мак-Магон, успешно отбивавший все атаки Хрулева.
Британские войска, расположившиеся напротив Третьего бастиона, называемого всеми Большой редан, вели себя согласно национальным особенностям своего характера. Вежливо предоставив право французам первым влезть в кровавую драку, они хладнокровно дожидались ее результатов. Когда же над Малаховым курганом императорское знамя не только было установлено, но и продержалось там более двадцати минут, генерал Кордингтон отдал приказ о штурме русских позиций.
Англичане не сильно преуспели в постройке новых траншей и параллелей, и потому им предстояло пройти чуть меньше трехсот шагов под жестким огнем противника. Результатом этого стали большие потери среди наступавших солдат.
Штурмовая колонна генерала Ширлея приняла на себя главный удар пушек с бастиона. От пулевого ранения в голову погиб полковник Унет, а сам генерал из-за удара ядра лишился ноги и был спешно унесен в тыл.
Единственное, что смог сделать принявший командование полковник Бамбури, это остановить дальнейшее продвижение своих войск и огнем поддержать полковника Виндхэма, у которого наметился определенный успех.
Колонна Чарльза Виндхэма наступала на тот участок бастиона, который особенно сильно пострадал от вражеской бомбардировки. Его защитники имели всего три исправные пушки. Так что их огонь не смог остановить наступление англичан, которые, благодаря основательно засыпанному рву, легко ворвались на бастион.
Владимирцы вместе со своим командиром, полковником Перелешиным, мужественно защищались. Полковник лично принимал участие в рукопашной схватке, в которой ему оторвало пулей два пальца и распороло руку ударом вражеского штыка. Истекая кровью, Перелешин продолжал руководить боем, пока не потерял сознание, и был на руках унесен в тыл.
Используя численный перевес, британцы смогли вытеснить остатки Владимирского полка ко второй линии обороны и принялись торопливо заклепывать русские пушки. Чересчур увлекшись этим занятием, они просмотрели контратаку, за что жестоко поплатились.
Полковник Венцель, приведший в качестве подмоги две роты Якутского полка, принял под свое командование потрепанных владимирцев и, не теряя ни одной минуты, бросился в штыковую атаку. Этот порыв вовремя поддержали два батальона Суздальского полка под командованием полковника Мезенцева, наступавшие на бастион со стороны батареи Никонова.
Так как суздальцы были ближе к британцам, именно они приняли на себя губительный огонь из штуцеров. Сраженный двумя пулями пал полковник Мезенцев, но русские солдаты не дрогнули и, повинуясь призыву подполковника Артемьева, продолжили атаку.
Столь героический поступок позволил солдатам полковника Венцеля быстро и без особых потерь достичь бастиона и ворваться в него. Подвергнувшись двойному удару с фланга и фронта, британцы не выдержали и бежали.
Когда полковник Виндхэм предстал перед генералом Кордингтоном, то, охваченный горячкой боя, стал возбужденно просить у него резервов для проведения нового штурма.
– Вы действительно надеетесь еще что-либо сделать? – спросил генерал.
– Да! – пылко заверил его Виндхэм.
– В таком случае, возьмите резервы, – молвил Кордингтон, не утратив невозмутимости.
Полковнику были выделены шотландцы Колина Кэмпбелла, и, встав перед колонной, Виндхэм обратился к ним с пафосной речью:
– Господа офицеры, вперед! Пойдем правильным порядком, и если только не расстроим рядов, бастион наш! – воскликнул Виндхэм, указывая шпагой направление, куда должна была следовать колонна. Шотландцы покорно двинулись на бастион, но было уже поздно. Подошедшие со второй линии обороны два батальона Селенгинского полка склонили чашу весов в пользу русских.
Имея в своем распоряжении несколько не заклепанных неприятелем орудий, за которые встали селенгинцы, заменив собой перебитую артиллерийскую прислугу, русские принялись выбивать наступающего неприятеля картечью и ружейным огнем. Только небольшой кучке англичан удалось достигнуть рва бастиона и засесть там; но поручик Дубровин с охотниками, вызванными из Владимирского полка, спустился в ров и частично истребил, частично забрал в плен всех находившихся там британцев. Среди пленных оказался и сам Виндхэм, оглушенный сброшенным на него большим камнем.
Одновременно со вторым штурмом Третьего бастиона англичане небольшими колоннами атаковали смежные батареи и были везде остановлены. На батарее Яновского, слева от бастиона, их опрокинул полковник Дараган с двумя батальонами Суздальского полка и частью курской дружины полковника фон Аммерса. На штурмовых же батареях, справа от бастиона, англичане сперва опрокинули сводный резервный Минско-Волынский батальон, но вслед за тем были выбиты за вал шестью ротами Камчатского полка под командованием майора Торнау.
Больше в этот день британцы не атаковали. Когда к генералу Кордингтону прискакал гонец от генерала Симпсона с вопросом, почему Большой редан все еще не взят, тот спокойно ответил:
– Передайте его превосходительству, что на сегодня больше атак не будет. Мы уже полностью исполнили свой долг, – бесстрастно уточнил генерал, – и предоставляем нашим французским союзникам право биться за Севастополь до последней капли своей крови.
Генерал Кордингтон был настоящим британцем во всем.
Англичане атаковали русские позиции уже после полудня, а французские части под командованием генерала де Сальи начали атаку на Городскую сторону даже еще позже. Причиной подобной нерасторопности была плохая видимость, из-за которой генерал не разглядел условного сигнала об атаке. Пока войска Боске упорно нападали на Корабельную сторону, у Четвертого и Пятого бастионов стояла напряженная тишина.
Только после того как специальный гонец привез приказ генерала Пелисье, французские войска покинули свои траншеи и бегом устремились на штурм русских бастионов. Дивизия Левальяна наступала двумя колоннами: бригада Трошю атаковала угол Пятого бастиона и люнет Белкина, а бригада Кустона устремилась к люнету Шварца, до которого от передовых траншей было не более пятидесяти шагов.
Благодаря малому расстоянию до русских позиций, защитники успели сделать только несколько картечных выстрелов, после чего французы приблизились к укреплениям и бросились в штыковую атаку. Используя численное превосходство, французы смогли прорваться через амбразуры правого фаса люнета Белкина и серьезно потеснить его гарнизон сначала к левому фасу, а затем и вовсе отбросить в Городской овраг.
Обрадованные успехом, французы решили штурмовать вторую линию обороны, однако их дальнейшее наступление было остановлено картечью и ружейным огнем Пятого бастиона, на котором атака к тому времени уже была отбита. Одновременно с этим подоспевший с Чесменского редута командир Житомирского полка, полковник Жерве, с одним из своих батальонов стремительно атаковал неприятеля в штыки и выбил французов с люнета.
Не желая смириться с неудачей, Левальян отдал приказ штурмовать повторно. Вновь, благодаря близкому расстоянию, французы смогли достичь люнета и даже ворваться в него, но после жестокой схватки были полностью выбиты оттуда подошедшим подкреплением – двумя ротами Минского полка, прибывшими с Чесменского редута во главе с самим генералом Хрущевым. В результате жаркой схватки французы были отброшены к своим траншеям, потеряв много человек убитыми. Еще девяносто были взяты в плен, в их числе подполковник Ле-Баннер.
В отличие от соседа, люнет Шварца не был захвачен лобовой атакой противника во многом благодаря помощи Пятого бастиона, откуда велся картечный огонь. Сам генерал Кустон, который вел одну из своих колонн на штурм этого укрепления, был тяжело ранен в ногу и покинул поле боя. Выбыли из строя многие офицеры бригады, что самым пагубным образом сказалось на управлении войсками.
Понеся большой урон и спасаясь от губительной картечи, французы бросились в глубокую лощину около Пятого бастиона и залегли в обрыве, откуда до люнета им оставалось не более сорока шагов. К большому несчастью солдат императора, там еще весной были заложены три камнеметных фугаса с гальваническим приводом, на случай штурма бастиона. Как только неприятель столпился в лощине, фугасы взорвались.
Дым еще не рассеялся полностью, а те, кто уцелел от ужасного взрыва, уже были атакованы ротой Подольского полка под командованием подпоручика Банковского. Озлобленные непрерывным обстрелом и большими потерями среди личного состава, русские солдаты перекололи всех, кто не успел вовремя поднять руки и покорно бросить оружие к ногам мстителей. Всего в плен было взято шесть офицеров и семьдесят восемь военных нижних чинов.
После взрывов гальванических мин атака на Пятый бастион шла довольно вяло, потому что французы сильно боялись новых взрывов. Поэтому они ограничивались лишь перестрелкой с гарнизоном бастиона. Во время стрельбы загорелась туровая одежда внутренней крутости, огонь угрожал перейти на пороховой погреб.
Возник критический момент, с которым гарнизон бастиона блестяще справился. Стремясь спасти бастион и своих товарищей, часть солдат Белостокского полка храбро сражались с огнем, пока остальные плотным ружейным огнем отгоняли неприятеля от бруствера, заставив его скрыться в траншеях.
Неудачной была попытка штурма Четвертого бастиона войсками генерала д’Отемара, которые, согласно плану командующего, наступали вместе с сардинцами. По замыслу Пелисье, Четвертый бастион нужно было взять совместным ударом с фронта и фланга, причем роль «пушечного мяса» во фронтовой атаке отводилась сардинцам.
Как только прозвучал сигнал, французская колонна во главе с генералом Риве устремилась вперед, намереваясь обойти Четвертый бастион с тыла и захватить его с горжи. В момент атаки к ним присоединился отряд генерала Трюшона из дивизии Левальяна, вместе с которым был начальник штаба этой дивизии, полковник Ле-Телье-Валазе. Кроме этого, в помощь сардинцам была направлена бригада генерала Бретона, призванная вселять в них уверенность, а на самом деле контролировать действия столь ненадежных итальянцев.
На бумаге все было прекрасно, и Четвертый бастион должен был непременно пасть. Однако едва лишь эти полки тронулись с места, как жестокий картечный огонь полностью перемешал все карты союзников. Пройдя половину пути, сардинцы бросились отступать, и никакими силами нельзя было заставить их двигаться вперед. Пытаясь остановить итальянцев, погиб генерал Бретон, что самым пагубным образом сказалось на наступлении французов.
В распоряжении генерала де Салю были отнюдь не самые лучшие и стойкие части, – лучшие были отправлены Пелисье на Малахов курган. Поэтому, как только вслед за Бретоном погибло еще несколько штаб-офицеров, французы поспешили отойти в свои траншеи. Такая же участь постигла штурмовую колонну генерала Риве.
Стремясь показать живой пример своим не слишком активным солдатам, генерал постоянно находился в передних рядах наступающих войск. До цели оставалось всего двадцать шагов, когда очередным залпом русской артиллерии генерал Риве был убит. А генерал Трюшон был сильно контужен взрывом вражеской гранаты. В единый миг лишившись командиров, французы решили больше не испытывать судьбу и отступили.
Около трех тридцати пополудни генерал де Саль собрал в траншеях дивизию Левальяна, которая потеряла более тысячи шестисот человек, и намеревался вновь атаковать Четвертый и Пятый бастионы вместе с дивизией д’Отемара и резервов. Но в это время пришел приказ от генерала Пелисье ограничиться канонадой по русским укреплениям. Французский главнокомандующий хотел сковать русские войска боем и не допустить их переброски к Малаховому кургану, где в этот момент решалась судьба всего сражения. Кроме того, не будучи уверенным, что овладение курганом обязательно повлечет за собой падение Севастополя, он хотел сохранить свои войска.
Тем временем вокруг Малахова кургана шло ожесточенное сражение. Русские стремились вернуть утраченную позицию, тогда как французы хотели расширить брешь в обороне неприятеля. Узнав, что раненый Боске выбыл, к месту сражения прибыл сам Пелисье, взяв в свои руки ведение штурма. Повинуясь его приказам, французы еще трижды пытались овладеть Вторым бастионом, но каждый раз их откидывало назад ударами штыков и картечью.
Потерпев неудачу здесь, Пелисье решил ударить по батарее Жерве, которая примыкала своим левым флангом к Корниловскому бастиону. С этой целью «африканец» послал Мак-Магону подкрепление в три тысячи человек вместе с мортирной батареей, доведя общую численность захвативших курган сил до восьми тысяч человек.
В атаку на батарею Жерве Мак-Магон бросил зуавов из дивизии Вимпфена, под командованием генерала Корнюлье. Поражая защитников батареи из своих штуцеров с фланга и тыла, они смогли беспрепятственно приблизиться к русским позициям и ударили в штыки.
Батальон Казанского полка храбро встретил врага, намереваясь погибнуть, но не отступить. Их ярость и ненависть к противнику была столь велика, что, даже находясь в меньшинстве, они смогли не только остановить натиск неприятеля, но и отбросить его от центра батареи. За французами остался только левый край, который зуавы смогли удержать лишь благодаря огневой поддержке мортир с Малахова кургана.
Так как защитники батареи Жерве несли сильные потери от огня вражеской артиллерии, на помощь им было послано подразделение майора Гринича. Развернувшись в тылу батареи, канониры открыли ответный огонь, и вскоре французские пушки на кургане были полностью подавлены.
Не желая уступать русским, генерал Мак-Магон приказал выставить новую мортирную батарею, но и она вскоре замолчала под огнем пушкарей Гринича. Охваченный азартом боя, Мак-Магон в третий раз выставил свои пушки, но результат был еще плачевнее. Русские не только сбили батарею противника, но и нанесли сильный урон неприятелю. Одно из их ядер попало в зарядный ящик французов, погубив большое количество солдат.
Едва только на Малаховом кургане взвился столб огня и дыма, как солдаты Казанского полка бросились в штыковую атаку и в считанные минуты смогли полностью очистить свою батарею от императорских зуавов. Генерал Корнюлье вместе с отступающими алжирцами был сброшен в ров, где и погиб придавленный упавшими сверху телами солдат.
Хоть дела на батарее Жерве у русских шли хорошо, все же вернуть Малахов курган им никак не удавалось. Храбрец Хрулев, приведший к Корниловскому бастиону две роты Белозерского и Ладожского полков, попытался с налету захватить курган.
Соскочив с лошади, он построил солдат в шестирядную колонну и бросился в атаку, намереваясь ворваться на бастион через горжевой проход. Все то пространство, по которому надлежало пройти русским войскам, было открыто для огня алжирских стрелков, занимавших траверсы и блиндажи Корниловского бастиона. Они стреляли почти в упор по передним рядам колонны Хрулева. От пуль врага солдаты падали десятками, но, ведомые храбрым генералом, они продолжали наступать, невзирая на ужасные потери.
Уже оставалось всего тридцать шагов до траверса, за которым находились французы, когда Хрулев получил пулевое ранение. Вражеский свинец полностью оторвал ему палец на левой руке. Превозмогая боль, генерал сделал еще несколько шагов вперед, но разорвавшаяся рядом с ним граната контузила его в голову. Хрулев упал. Бежавший рядом с ним ординарец, штабс-капитан Павлов, едва успел подхватить потерявшего сознание генерала на руки, но сам получил тяжелое ранение в плечо. Страдая от сильной боли, он смог вынести раненого командира из-под огня противника. И тем спас ему жизнь.
К этому времени был ранен командир Ладожского полка, полковник Галкин, и убиты все его старшие офицеры. Лишившись своих командиров, солдаты сразу остановились и отошли под непрерывным огнем зуавов. Став позади горжи, за траверсами или укрывшись за развалинами строений, они вступили в перестрелку с противником, не имея возможности преодолеть открытое пространство, отделявшее их от цели.
Приняв от Хрулева командование резервами Корабельной стороны, генерал Лысенко немедленно бросил на штурм кургана несколько рот своей дивизии, часть Ладожского полка и часть курского ополчения. Но и эта атака была отбита французскими стрелками, а генерал смертельно ранен примерно на том же месте, что и Хрулев.
Место погибшего Лысенко занял генерал Юферов. Он смог быстро перестроить основательно потрепанные в прежних атаках батальоны резерва и в третий раз повел их на штурм кургана.
На этот раз фортуна была чуть благосклоннее к русским солдатам. Преодолев по узкому мосту насквозь простреливаемый врагом ров, наши солдаты ворвались в узкий проход в горже бастиона. В этом узком пространстве шириной в шесть шагов завязалась жестокая рукопашная схватка, которая обернулась для русских солдат полной катастрофой. Не имея возможность быстро ворваться внутрь укрепления, они вынуждены были толпиться у прохода, поражаемые в упор выстрелами засевших на траверсах зуавов.
Мало кто из храбрецов вернулся обратно. Почти все они сложили свои головы либо от вражеских пуль, либо от сабель и штыков врага. Сам генерал Юферов, находясь в голове своей колонны, был окружен неприятельскими солдатами. На предложение сдаться он ответил ударом сабли и пал геройскою смертью.
Почти в одно время с ним был смертельно ранен один из отважнейших русских офицеров флигель-адъютант Войков. Собрав несколько охотников, он повел их на курган со стороны батареи Жерве и пал, сраженный пулей в грудь навылет. Капитан-лейтенант Ильинский, после смерти генерала Юферова возглавивший войска, штурмующие курган, попытался атаковать неприятеля со стороны куртины; но и здесь все усилия храбрецов были напрасны. Оттеснив подальше расстроенные остатки русских войск, зуавы стали спешно загораживать горжевой проход телами павших солдат как единственным подручным средством.
К трем часам пополудни к кургану по приказу Горчакова по мосту с Северной стороны подошли свежие силы: Азовский, Украинский, Одесский и резервный Смоленский полки. Вслед за ними, узнав о ранении Хрулева, прибыли сам главнокомандующий и граф Ардатов.
Еще до их прибытия генерал-лейтенант Мартинау, получивший командование над всеми войсками в Корабельной стороне, повел на штурм Малахова кургана Азовский и Одесский полки. Эти малочисленные, но закаленные в боях воины двинулись на штурм без единого выстрела, под барабанную дробь.
Но и на этот раз все усилия храбрых бойцов остались безуспешны. Вновь в узком проходе горжи завязалась отчаянная рукопашная схватка. Перебираясь через горы трупов, русские солдаты уже ворвались внутрь бастиона, но в самый ответственный момент генерал Мартинау был смертельно ранен штуцерной пулей, что и повлияло на исход сражения. Лишившись командира, солдаты дрогнули, потеряли драгоценные секунды и были отброшены за горжевой ров, потеряв часть товарищей.
Ни Мак-Магон, ни Пелисье еще не были окончательно уверены в своем успехе. В это самое время судьба Севастополя висела на волоске. Но не от врага исходила главная угроза для защитников черноморской твердыни, а от их же собственных командующих. Едва только стало известно о смерти генерала Мартинау, как Остен-Сакен стал настойчиво предлагать оставить Южную сторону. Ведь главный пункт обороны – Малахов курган – был окончательно потерян для защитников. Горчаков придерживался того же мнения, но не торопился высказаться в поддержку Остен-Сакена, справедливо опасаясь возражений Ардатова.
Не будь в Севастополе царского посланника, князь с чистой совестью отдал бы приказ об отходе на Северную сторону, как он того давно желал. Однако, зная характер Михаила Павловича, главнокомандующий терпеливо выжидал дальнейшего развития событий.
– Не вижу особых причин для оставления наших позиций! – резко осадил Остен-Сакена Ардатов. – Даже если не сможем отбить у врага бастион, оборону Корабельной стороны мы можем успешно держать и далее. Однако возвращение Корниловского бастиона я считаю первейшей задачей, стоящей перед нами сейчас.
– Да сколько можно солдатской кровушки проливать за эту высоту, Михаил Павлович! Не лучше ли их сберечь для других дел? – пафосно воскликнул Дмитрий Ерофеевич и осекся под неприязненным взглядом графа.
– У вас, генерал, видимо сильно шалят нервы, раз вы позабыли, что эта наша с вами прямая обязанность – проливать за царя и Отечество свою и чужую кровь. И мы попросту не имеем права жалеть ни солдат, ни себя в тот момент, когда враг топчет нашу землю. Если вы считаете, что сейчас вот так запросто можно взять и отдать неприятелю наши бастионы, то я настойчиво рекомендую вам немедленно подать в отставку и отправиться на лечение, чтобы успокоить расшатавшиеся нервы!
– Михаил Павлович! – попытался обуздать его Горчаков.
Но граф не желал останавливаться:
– Если господин генерал так сильно печется о солдатских жизнях, то пусть подойдет и посмотрит на солдат, что стоят у Малахова кургана и требуют, чтобы их вели на штурм бастиона!
– Не желаете ли тогда вы принять командование над войсками Корабельной стороны и отбить у неприятеля Корниловский бастион?! – гневно воскликнул князь, упорно цеплявшийся за вариант отхода на Северную сторону. Говоря эти слова, Горчаков пытался осадить не в меру зарвавшегося посланника, но Ардатов не привык отступать.
– Разрешите принять командование? – холодно отчеканил граф, глядя прямо в глаза собеседнику.
Горчаков, не ожидавший такого поворота, судорожно проглотил в горле сухой комок и, постаравшись достойнее вывернуться из щекотливого положения, быстро произнес:
– Как вам будет угодно, Михаил Павлович.
Ардатов молча кивнул головой и, повернувшись через левое плечо, быстро покинул командующего. Едва только дверь закрылась за графом, как волна липкого страха накрыла Горчакова. За смерть Михаила Павловича государь с него спросит гораздо строже, чем за гибель Корнилова, Истомина или Нахимова.
– Каков наглец, ваше высокопревосходительство! – не вовремя подал голос Ерофеич. Князь оборвал его громким криком, вперив в генерала разгневанный взгляд:
– В отставку! На лечение! Шагом марш!
Когда Ардатов прибыл к кургану, на землю опускались сумерки. К этому времени французы уже основательно укрепились на редуте и сверху непрерывным огнем обстреливали подходы к укреплению, стремясь отбить у русских желание вновь идти на штурм бастиона.
Притаившись за разбитой стеной дома, Михаил Павлович в подзорную трубу внимательно разглядывал тыловой ров с узким мостиком, заполненный павшими солдатами, а также горжевой проход, забитый телами русских и французов.
Охваченные азартом боя и ненавистью к противнику, многие солдаты, стоявшие на подступах к кургану, требовали немедленно вести их в бой.
– Ваше превосходительство! Михаил Павлович! Веди нас на проклятого врага, спасу нет глядеть на их знамена на нашем бастионе! – возбужденно кричали они Ардатову, позабыв обо всем на свете.
– Подождите, братцы. Чуть стемнеет, и двинемся лягушатников в ров сбрасывать, – отвечал им Ардатов, пока еще не имея представления, как ему брать курган. О том, что это будет тяжелое дело и что, возможно, он будет убит, совершая его, граф старался не думать.
Несколько пуль выбили кирпичную крошку из стены рядом с Ардатовым. Противник явно заметил его присутствие, и, не желая зря испытывать судьбу, генерал отступил подальше за угол. Отдав трубу в руки адъютанту, он собрался пойти к командирам, когда к нему приблизился инженер-полковник Геннерих в сопровождении поддерживающего его солдата. Голова Геннериха была обвязана бинтом, сквозь который проступали алые пятна крови.
– Зачем вы сюда пришли, Петр Карлович?! – удивленно воскликнул Ардатов, но инженер нетерпеливо махнул рукой.
– Голова, сильно болит от контузии голова, а я вам о многом должен сказать, – произнес бледный как смерть Геннерих, постоянно морщась от боли. – Я думаю, вам это надо знать, Михаил Павлович. По приказу генерала Тотлебена, на случай захвата Малахова кургана противником, было заложено несколько фугасов. Один из них находится рядом с горжей, но мы к нему не успели провести электрический провод, – торопливо успел проговорить Геннерих, прежде чем внезапная гримаса боли перекосила его лицо. Инженер стал быстро оседать на руки своего спутника.
– Где?! Где находится этот чертов фугас, Петр Карлович?! – прокричал Ардатов буквально в ухо инженеру, боясь, что тот потеряет сознание.
– Он знает, – чуть слышно прошептал Геннерих и указал глазами на помогающего ему солдата. Это действие отобрало у него последние силы, раненый безвольной куклой повис на руках графа.
– Доктора! Скорее, доктора! – громко крикнул Ардатов стоявшему рядом адъютанту и, не теряя времени, обратился к спутнику инженера.
– Кто таков? Знаешь, где фугас под горжей?
– Саперный унтер-офицер Чеснович. Так точно, знаю, ваше превосходительство, – четко доложил помощник Геннериха.
– И как нам к нему добраться, тоже знаешь?
– Так точно, через горжевой ров. Там находится замаскированный лаз, который ведет к нужной нам подземной галерее. Отыскать его – дело плевое.
– Сможешь подорвать? – прямо спросил Ардатов, и от его слов у собеседника азартно заблестели глаза.
– Сделаем, ваше превосходительство!
– Сделай, родной. Сделай, а иначе столько людей погибнет, и Севастополь с ними, – взмолился граф.
Чеснович был готов немедленно броситься в горжевой ров, но Ардатов удержал его, приказав подождать момента, когда войска будут готовы к атаке.
Охваченный лихорадкой близкой смертельной схватки, граф с нетерпением слушал доклады офицеров и торопливо отдавал нужные приказы, время от времени кидая горящий взгляд на ненавистный ров. Услышав известие о скором штурме кургана, солдаты принялись подбадривать друг друга радостными криками. Все рвались в бой, и никто не испытывал ни малейшего страха перед возможной смертью.
Убедившись, что все готово, Ардатов махнул рукой саперу и тот, замерев на секунду, стрелой полетел к горже кургана. Французы с большим опозданием открыли беглый огонь по несущемуся в их сторону саперу. Однако Чеснович, словно заговоренный, пролетел все открытое пространство и кубарем скатился в горжевой ров.
– Есть! – радостно воскликнул Ардатов и тут же обратился к пехотинцам Азовского полка, желавшим первыми ворваться на курган, дабы отомстить за своих погибших товарищей: – Выступайте сразу после взрыва, без раскачки! И не колонною, а гурьбой, ребята. Дорога каждая секунда. Главное сбить зуавов с горжи, а там мы подоспеем.
– Не сомневайтесь, Михаил Павлович, сделаем, – не по уставу отвечали солдаты генералу, но Ардатов не обращал на это никакого внимания. Требовать от солдат в такой момент положенного обращения, по глубокому убеждению графа, было бы верхом глупости.
Тем временем у горжи Корниловского бастиона события текли своим чередом. Вначале зуавов лишь позабавил странный поступок русского солдата, они посчитали Чесновича просто чудаком. Собираясь поразвлечься, они принялись методично обстреливать край рва, ожидая, что рано или поздно сапер попытается выбраться наружу.
Так продолжалось несколько минут, которые показались Ардатову вечностью.
– Давай, сапер, давай! – нетерпеливо твердил он про себя, но Чеснович упорно не подавал признаков жизни. Сердце Михаила Павловича забилось в неистовом темпе, когда со стороны горжи в направлении рва двинулись несколько стрелков, видимо, желающих разобраться с этим непонятным русским.
– Огонь! – приказал Ардатов, и сейчас же из всех укрытий по приближающимся ко рву зуавам загрохотали выстрелы. Русский огонь был столь плотен, что вражеских солдат буквально разбросало в разные стороны, что вызвало большое замешательство среди остального гарнизона. На траверсах тревожно забегали алжирские стрелки, заподозрив что-то неладное.
– Давай, Чеснович! Давай, родной! Вре… – не договорил Ардатов, в этот миг страшной силы взрыв сотряс Малахов курган.
– Вперед, братцы! Дави их, ребята! Режь их в бога душу! – кричал граф солдатам, сопровождая свои призывы такими бранными словами, которым мог бы позавидовать любой извозчик. Крики Ардатова как будто разбудили в людях животное начало, и теперь их уже ничто не смогло бы остановить. Выплеснув из своей груди глухой звериный рев, они неудержимой лавиной ринулись вперед, испытывая лишь одно желание – убивать.
Еще не осели клубы дыма и пыли, еще не пришли в себя оглохшие и ослепшие от взрыва зуавы, а людская масса, некогда бывшая ротой Азовского полка, уже перебежала по чудом уцелевшему мостику через ров и, рекой обтекая горжевой вал, ворвалась внутрь бастиона.
По яростным крикам, лязгу и истошному вою, доносившемуся с кургана, граф ясно представлял картину творившегося там. С какой охотой он сам оказался бы среди дерущихся насмерть солдат но, к его огромному сожалению, сейчас место графа Ардатова было в тылу. Отбросив в сторону душевные порывы, граф твердой рукой строил штурмовые колонны и направлял их на курган – на помощь сражающимся товарищам.
Французы, которых азовцы еще не успели сбить с траверсов неповрежденного края горжи, пытались остановить их наступление оружейным огнем, но он уже не был столь губителен, как прежде. Кроме того, отчаянные крики погибающих за их спинами товарищей, лишали зуавов спокойствия за собственный тыл, из-за чего многие из них теряли меткость. Все это позволяло русским колоннам быстро переходить по мосту через ров и проникать внутрь редута.
Ардатов отправил на курган два батальона поддержки и только тогда сам двинулся на штурм вместе с ротой Ладожского полка. Сдав командование над резервами генералу Пахомову, граф решил лично пойти на курган, строго наказав генералу отправить вслед за ним еще одну роту для полного закрепления успеха.
Зуавы еще продолжали стрелять с траверсов кургана, когда Ардатов вместе с солдатами миновал заваленный телами убитых горжевой ров и приблизился к укреплению. За всю свою жизнь граф повидал немало ужасных «прелестей» войны, но то, что он увидел в узком проходе горжи, потрясло его до глубины души.
По сути дела, прохода как такового не было вообще. По всей своей ширине в шесть шагов он был полностью забит человеческими телами, лежащими друг на друге. Высота этого завала доходила до пояса взрослому человеку, и, чтобы проникнуть в редут, атакующим солдатам приходилось с разбегу запрыгивать на столь отвратительное препятствие.
С внутренним содроганием Ардатов миновал этот страшный проход и приблизился к месту взрыва фугаса, дабы в полной мере оценить минное мастерство Тотлебена. Мощный взрыв заряда почти полностью уничтожил горжевой вал, вместе с находившимися за ним вражескими солдатами.
От взрыва сильно пострадали стоявшие на траверсах кургана стрелки, а также те французы, которые находились вблизи остатков наблюдательной башни кургана. В числе пострадавших от взрывной волны был и сам генерал Мак-Магон, руководивший обороной бастиона. Крупный осколок камня угодил ему прямо в лоб, отчего герой штурма русской твердыни потерял сознание. В таком состоянии он и был взят в плен солдатами Азовского полка.
Его пленение очень скверно подействовало на французскую оборону кургана. В столь важный и ответственный момент не нашлось той твердой руки, которая была способна пресечь панику в рядах солдат, возникшую после подземного взрыва. В первую очередь сильно испугались зуавы. Храбрые и отважные в бою, они ничего не смогли поделать со своим первобытным страхом перед неизвестным оружием врага, способным внезапно поражать их из-под земли.
С ужасом и отчаянием бросились алжирцы в разные стороны от места взрыва, сбивая с ног и заражая своим страхом самих французов. Не прошло и двух минут, как все они принялись испуганно метаться по бастиону, пугливо озираясь по сторонам в ожидании новых взрывов русских мин.
Именно в этот момент со штыками наперевес через горжу прорвались азовцы. Отлично понимая, что обречены, они торопились свершить свою кровавую месть, прежде чем падут от вражеских пуль и штыков.
Клубы пыли и дыма еще не успели развеяться, а азовцы уже безжалостно уничтожали врага всеми возможными способами. На момент атаки на кургане находилось свыше семи тысяч солдат императора, но у них не хватило сил отбить атаку «русских дьяволов», как впоследствии назовут азовцев спасшиеся французы.
Густые клубы пыли, поднявшиеся над Малаховым курганом после взрыва мины, не позволили Пелисье быстро разобраться в обстановке. Вначале генерал посчитал, что на кургане взорвался один из пороховых складов, что никак не должно было повлиять на его оборону. Лишь только когда с бастиона исчезли императорские знамена, а в сторону французских траншей устремились толпы беглецов, командующему стало ясно, что Мак-Магон потерпел крах.
Не желая мириться с неудачей, Пелисье отдал приказ вновь штурмовать курган, бросив в атаку дивизию гвардейских егерей Камплона. Им предстояло пройти всего сорок шагов открытого пространства, разделяющего передовые траншеи французов и русские бастионные рвы, но на этот раз им в полной мере пришлось испытать на себе силу картечи защитников кургана.
По быстро приближающимся к бастиону французам азартно палили пушки Второго и Третьего бастиона, вели огонь батареи Корабельной стороны, защищались и бойцы Малахова кургана, стреляя из своих так и не заклепанных врагом пушек.
На банкетах, сильно пострадавших от ядер и бомб неприятеля, егерей Камплона ждали русские солдаты, дорого заплатившие за право обладать Корниловским бастионом. Пулями, штыками и прикладами они уверенно сбрасывали в ров рвущихся на курган французов, укладывая новый слой человеческих тел поверх погибших ранее.
Егеря Камплона несли огромные потери от русской картечи и пуль, однако не собирались отступать. Подбадривая друг друга гортанными криками, французы упорно лезли на бруствер, а, взобравшись на него, смело вступали в рукопашную с защитниками кургана.
Однако упорство и героизм императорских егерей столкнулись с героизмом и упорством людей, которые были готовы умереть на бастионе, но не отступить. В самый жаркий момент боя одному из защитников кургана вдруг показалось, что на переднем бруствере мелькнул морской мундир, шитый золотом.
– Нахимов! – радостно выкрикнул солдат и тут же был сражен вражеской пулей. Однако его крик был услышан и подхвачен другими защитниками кургана.
– Нахимов! Павел Степанович! Ура! – радостно кричали солдаты, и сила этого имени поднимала в их сердцах небывалую храбрость и отвагу, а в души врагов нагнетала страх.
Схватка так разгорелась, что егерям Камплона не удалось устоять под напором защитников бастиона. Смятые и раздавленные, они бросились бежать прочь от кургана, спеша спрятаться в своих траншеях.
Пелисье, однако, не был бы самим собой, если бы не попытался вновь штурмовать курган. Видя, как храбро сражались солдаты Камплона, генерал решил еще раз бросить их в бой, добавив им в помощь полк гвардейцев из своего резерва, твердо веря, что они-то и будут той соломинкой, способной переломить хребет верблюду. Командование этой штурмовой колонной Пелисье возложил на генерала де Фуа, с которым «африканец» служил вместе в Алжире.
И в третий раз на Корниловский бастион, полностью утративший свой первоначальный вид, с громкими криками, прославляющими императора, стали накатываться плотные цепи французов. Всего только шесть пушек Корниловского бастиона могли вести прямой огонь по врагу. Все остальные были либо повреждены, либо лишены прислуги. Казалось, уже ничто не сможет помешать гвардейцам вновь водрузить императорское знамя над позицией русских, но на помощь Ардатову вновь пришел инженерный гений генерала Тотлебена.
Едва только курган был очищен от врага, к Михаилу Павловичу подвели нескольких человек, которые, как оказалось, все это время находились в полуразрушенной арке башни кургана, откуда начинались минные галереи бастиона.
Атака французов застала этих саперов в тот момент, когда они проводили подземные работы по приказу полковника Геннериха. Грязные, усталые и измученные нехваткой воздуха люди доложили Ардатову о нескольких фугасах, которые были заложены в галереях накануне наступления неприятеля, и не взорваны из-за отсутствия приказа.
Ардатов возблагодарил небо за помощь, в который раз посланную ему в самую трудную минуту этого дня. И очень своевременно. Только ряды французов приблизились к Корниловскому бастиону, как четыре взрыва, один за другим, прогремели над истерзанным полем битвы.
Мощные пороховые заряды, установленные русскими саперами для отражения нападения врага, блестяще выполнили свою задачу. При помощи провода минеры приводили в действие заложенные под землей фугасы, ориентируясь на приказы Ардатова, находившегося на бастионном валу. Эти внезапные подземные взрывы произвели сильнейшее впечатление на врагов. Не успевал осесть один поднятый в воздух столб земли, как немедленно гремел новый взрыв. Уцелевшие французы в панике бежали прочь, спасая свои жизни.
Среди пострадавших от этих взрывов было очень много офицеров, которые шли в атаку в передних рядах. В их числе оказался командир егерей генерал Камплон, раненный в ногу. А сам де Фуа получил серьезную контузию. Без командования атака французов моментально захлебнулась. Дезориентированные взрывами, солдаты дрогнули и, подгоняемые залпами ружей и картечи, поспешили ретироваться.
Не успели беглецы скрыться в своих траншеях, как по французскому воинству уже шел слух, будто все пространство перед Малаховым курганом напичкано русскими минами. Подрыв фугасов на Корниловском бастионе и в его предполье поселил панический страх в душах французских солдат. Получив наглядный урок, теперь они просто боялись покинуть свои траншеи, и ни о какой новой атаке не могло идти и речи.
Командиры передовых частей в один голос заявили об этом Пелисье, когда он заговорил о подготовке новой атаки Малахова кургана.
– Вы только зря погубите сегодня лишнюю сотню солдат, господин генерал, но успеха так и не добьетесь, – убежденно произнес полковник Полиньяк, трижды в этот день водивший своих солдат на штурм русских бастионов. Получив два ранения, он упорно не желал идти в тыл, так что Пелисье никак не мог бы упрекнуть его в трусости. Окинув раненого офицера тяжелым взглядом, генерал угрюмо промолчал в ответ на эти слова. Как ни кипела его душа, он хорошо понимал, что с усталыми и деморализованными солдатами взять Севастополь сегодня не удастся.
Наблюдая за русскими позициями в подзорную трубу, главнокомандующий тяжело переживал столь не ожиданный «удар в спину» от своих солдат. Затем, оторвав свой гневный взгляд от непокоренной русской твердыни, он швырнул трубу в руки адъютанта и отбыл в тыл, ни с кем не попрощавшись. Поле боя осталось за русскими, а Севастополь с честью выдержал свое самое главное испытание.

Глава IV. Уж постоим мы головою за родину свою!

Прошло ровно полторы недели после неудачного штурма Севастополя союзниками. Едва только закончилось перемирие, во время которого обе стороны убрали с поля боя своих погибших и раненых, как вновь на русские укрепления обрушился град ядер и бомб. Не добившись успеха в начале сентября, Пелисье не собирался успокаиваться, твердо намереваясь взять Севастополь до конца года. Именно за эту настойчивость и упорство при выполнении полученного приказа Наполеон и назначил Пелисье на столь высокий пост.
– Пусть русские кроты все вокруг кургана перероют и нашпигуют подходы к нему новыми фугасами, я не отступлюсь. Этот проклятый бастион будет моим, хотя бы мне пришлось сровнять с землей все, что там только еще осталось. Подождем, пороху у нас на это дело хватит, – твердо изрек генерал своим подчиненным, желая вытряхнуть из их душ «минную боязнь».
Выкинув руку в сторону севастопольских бастионов, подобно древней пифии, «африканец» торжественно изрек:
– Третьего штурма русские укрепления не выдержат!
И вновь осадные мортиры принялись утюжить позиции Второго бастиона и Малахова кургана, сосредоточив на этих многострадальных укреплениях героического Севастополя всю свою огневую мощь. И вновь вражеские бомбы и ядра падали на инженерные творения генерала Тотлебена, медленно, но неотвратимо разрушая их, попутно сокращая численность гарнизонов маленьких крепостей.
Никто из севастопольцев не ожидал, что враг столь быстро возобновит бомбардировку Малахова кургана, стремясь во что бы то ни стало захватить его. Все то, что удалось исправить в дни перемирия, было уничтожено планомерным обстрелом за первые три дня бомбардировки. Ни болезнь, ни постоянный обстрел укреплений не помешали полковнику Геннериху почти ежедневно бывать на Корниловском бастионе, делая все возможное, чтобы не допустить его повторного захвата.
Были прорыты новые подземные галереи и заложены новые мины. Исходя из печального опыта прошлых недель, Геннерих приказал соединить траншеей Малахов курган с остальными русскими позициями, на чем ранее настаивал генерал Хрулев. Этот план поддержали Ардатов и Хрущев, который был назначен командующим гарнизоном Севастополя вместо срочно выехавшего на лечение генерала Остен-Сакена.
Выполняя приказы инженер-полковника, команда русских саперов работала на кургане в три смены. Но никто не был твердо уверен, что удастся удержать Малахов курган. Так крепко и упорно вцепился в него генерал Пелисье.
Уже на следующий день после возобновления врагом бомбардировки Корабельной стороны вопрос о судьбе города вновь встал на военном совете. Теперь уже никто из сомневающихся прежде не помышлял об оставлении Южной стороны города. После того как штурм был успешно отбит все как один члены военного совета настойчиво просили Горчакова оказать помощь Севастополю и нанести удар в тыл вражеских войск.
Командующий Крымской армией и сам прекрасно понимал, что без большого полевого сражения помочь осажденной крепости невозможно. О необходимости наступления говорил Ардатов, этого же требовали находящиеся на излечении в Бахчисарае Нахимов и Тотлебен, на этом в своих письмах настаивал сам государь император. Одним словом, все были за наступление. Но какими же методами следует воплощать благие намерения в жизнь? Горчаков предлагал наступать на французские позиции на Федюхиных высотах, Ардатов стоял за наступление на англичан со стороны Инкермана. Но даже не это было главным камнем преткновения.
Князь Горчаков крепко держался за прежний метод руководства войсками, искренне веря, что достаточно только разработать толковый план сражения и, скрепив его подписью, спустить в войска для исполнения задуманного. Так действовал светлейший князь Меншиков, так был готов действовать нынешний главнокомандующий Крымской армией. Однако граф Ардатов был категорически против старых методов.
Нет, конечно, Михаил Павлович не имел ничего против хорошо составленного плана, но его абсолютно не устраивал принцип «подписано и с плеч долой», исповедуемый высоким армейским начальством. Севастопольские реалии показали, что с подобным подходом к исполнению было невозможно победить таких сильных противников, как англичане и французы.
Одним из залогов успеха граф считал подготовку солдат к условиям будущего боя. Исповедуя суворовские методы, Ардатов настаивал, чтобы пехотинцы заблаговременно учились действовать среди крутых склонов Крымских гор, а не посреди чистого поля.
Скрепя сердце Горчаков все же согласился с подобным предложением графа, однако тот собирался шагнуть еще дальше. Для уменьшения человеческих потерь от штуцерного огня противника Ардатов настойчиво требовал ввести новый вид построения штурмовых колонн. Так, Михаил Павлович предлагал отказаться от хрестоматийной атаки врага плотным строем пехоты, заменив его рассыпными цепями егерей.
Впервые столь эффективный метод борьбы с боевыми колоннами врага был опробован в боевых условиях во время войны за независимость Северо-Американских Соединенных Штатов. Тогда американские повстанцы впервые применили рассыпной строй против сомкнутой колонны британских войск и одержали победу над противником, значительно уступая ему в численности. И ведь этот способ даже успешно использовали русские егеря в Отечественной войне 1812 года.
Князь Горчаков горячо протестовал против ломки устоявшихся традиций пехоты, но он был бессилен перед царским указом, содержащим три слова: «Я так желаю». Хитрец-граф, предвидя сопротивление Горчакова в этом вопросе, заранее вытребовал его из Петербурга.
Едва командующий Крымской армией ознакомился с императорским рескриптом, как тут же сменил громогласный рык на насупленное молчание. Около двух минут длилась пауза, после чего между генералами начался торг.
Горчаков ожидал, что Михаил Павлович будет требовать в свое подчинение чуть ли не половину его армии, но тот повел себя как истинный дипломат и ограничился распространением своих реформ лишь на три полка. Желая полностью отрезать князю пути отступления, граф публично поблагодарил его за понимание и поддержку в столь важном государственном вопросе, глубокую суть которого дано постичь не каждому. Подобный реверанс со стороны Ардатова вполне устроил Михаила Дмитриевича. И, к огромному огорчению армейских сплетников, между двумя Михаилами возникло хрупкое подобие мира.
Едва успел Ардатов получить в прямое подчинение оговоренные полки, как уже на следующий день начались учения по заранее подготовленному графом плану. День за днем под постоянным присмотром нового командира солдаты полков ходили на учебный штурм горных склонов столь непривычным для себя разомкнутым строем.
Напрягая силы и обливаясь потом, одолевая крутые склоны балок, оврагов и горок, они негромко поминали недобрым словом «немецкого черта Клаузевица, который затуманил мозги такому хорошему человеку, как Ардатов». А хорошим человеком у солдат он прослыл быстро: сразу же запретил в полках телесные наказания нижних чинов, строго следил за солдатским питанием и выплатой им денежного довольствия. Зная, что Ардатов непременно будет пробовать солдатскую пищу, интенданты усердно проверяли, что кладется в походные котлы.
Много хлопот своими новшествами доставил Ардатов и полковым офицерам. Некоторые из них пытались скрыто саботировать его начинания, но испытали на себе твердость характера Михаила Павловича. Независимо от их чинов и былых заслуг господ саботажников быстро удалили из полков, заменив теми, кто, по мнению Ардатова, больше подходил для осуществления его планов.
Таких людей граф давно выделил из большого числа офицеров, прибывших в действующую армию, лично беседуя с ними. Он делал ставку не на послушных исполнителей чужих идей, а на тех, кто, как ему казалось, мог самостоятельно действовать в трудную минуту.
Таковы были суровые будни особой дивизии графа Ардатова; было трудно, но по прошествии трех месяцев нужный результат был достигнут. «Полки нового строя», как их язвительно называли за глаза недоброжелатели, стали гораздо маневреннее и подвижнее, чем остальные соединения армии Горчакова. За считанные минуты они разворачивались в цепи, быстро взбирались по крымским кручам и вновь собирались в походный строй.
Конечно, Михаил Павлович отлично понимал, что своими действиями наживал массу смертельных врагов, однако граф старался не думать об этом. С неукротимой энергией он тренировал свои полки, с помощью которых намеревался освободить Севастополь.
Князь Горчаков двояко относился к деятельности Ардатова. С одной стороны, энергичная деятельность посланника вызывала у него сильное раздражение, первое время князь даже всерьез подумывал о подаче прошения государю с просьбой освободить его от командования армией. Но предчувствие своей выгоды удержало Горчакова от этого шага.
Сперва Михаил Дмитриевич с нетерпением ждал, когда этот всезнайка оступится. Тогда с чистой совестью князь мог бы требовать от царя удаления Ардатова из Крымской армии. Однако царский посланник явно был любим капризной госпожой удачей. Военные успехи Ардатова следовали один за другим, и постепенно Горчаков изменил свое отношение к нему.
Теперь князь руководствовался чисто прагматическими соображениеми, поскольку одержанные Ардатовым победы принесли бы и ему свою долю почестей. Пока что такой расклад вполне устраивал Михаила Дмитриевича, и потому командующий Крымской армией не препятствовал бурной деятельности графа. Это не означало того, что в случае военного конфуза Горчаков встанет на сторону Ардатова. Михаил Дмитриевич придерживался принципа «служба службой, а табачок врозь».
Вот как обстояли дела накануне военного совета армии, где Горчаков зачитал письмо царя о необходимости нанесения удара по противнику с целью освобождения Севастополя от вражеской осады. Как и следовало ожидать, мнения присутствующих разделились.
Генерал-лейтенанты Липранди, Бутурлин и генерал-адъютант Коцебу стояли за идею князя Горчакова о наступлении на врага в районе Федюхиных высот и Гасфорта. В случае успеха русские войска не только отрезали бы союзные части от вод реки Черной, но и создали бы постоянную угрозу нападения на главные тылы противника в районе Сапун-горы. При таком положении дел Пелисье вынужден был бы отказаться от нового штурма.
Генералы Хрущев, Крыжановский и князь Васильчиков предлагали ударить по врагу силами севастопольского гарнизона. По их замыслу, главный удар следовало нанести по вражеским позициям со стороны Пятого и Шестого бастионов, где его никто не ожидал и где неприятельские укрепления были наиболее слабо защищены.
Совершенно противоположную точку зрения высказал генерал-майор Попов. По его мнению, наступать следовало со стороны Инкермана, что полностью повторило бы прошлогоднюю попытку русских войск. Вице-адмирал Новосильский, замещающий выздоравливающего Нахимова, был готов поддержать кого угодно, лишь бы закончилось пассивное положение русской армии, крайне пагубное как для самого Севастополя, так и для Черноморского флота.
Обсуждение плана наступления было очень бурным, но малопродуктивным. Каждый из генералов приводил множество аргументов в пользу своего плана, попутно активно критикуя предложения соседа. Так прошло некоторое время, когда молчавший все это время граф Ардатов попросил слова.
Все разом замолчали и озадаченно взглянули на царского посланника. Стояла напряженная тишина, когда Ардатов встал из-за стола и обратился к Горчакову с просьбой поручить все командование предстоящей операции ему.
Сказать, что слова Ардатова вызвали сильное удивление среди членов военного совета, значит не сказать ничего. Почти все присутствующие были убеждены, что операцией будет командовать сам Михаил Дмитриевич, и в глубине души сочувствовали Горчакову, ибо ему предстояло свершить невозможное – разгромить лучшее воинство мира.
Затаив дыхание, севастопольский генералитет с удивлением смотрел на человека, столь необдуманно поставившего на кон все свои былые победы и достижения.
– Вы, Михаил Павлович, желаете лично возглавить операцию по освобождению Севастополя? – с нескрываемым изумлением переспросил главнокомандующий безрассудного самоубийцу.
– Совершенно верно, ваше высокопревосходительство. Надеюсь, вы не откажете мне в этой чести, – подтвердил Ардатов и, подавшись вперед, положил перед собой свой небольшой кожаный портфель.
Неизвестно, что подумали в этот миг генералы, но Горчаков расценил этот жест как готовность графа к предъявлению благородному собранию очередного письма царя с неизменным вердиктом Николая Павловича: «Я так желаю». Поэтому, не желая публичного принижения своего авторитета главнокомандующего, Горчаков поспешил удовлетворить столь необычную просьбу Ардатова.
– У меня нет никаких причин отказывать вам в этой просьбе, Михаил Павлович, однако хочу подчеркнуть, что наступление следует произвести как можно скорее. Враг не сегодня-завтра возобновит штурм города, и может так случиться, что мы будем вынуждены оставить южную часть Севастополя. Готовы ли вы уложиться в столь малый временной срок для подготовки нанесения удара?
– Да, – без колебания подтвердил Ардатов, – я полностью согласен с предложением генерал-майора Попова о наступлении на врага со стороны Инкермана. Думаю, что понадобится несколько дней, чтобы внести окончательные коррективы и подготовить войска к сражению.
Этими словами Ардатов полностью отрезал себе все пути к отступлению, и в случае неудачи ему не на кого было бы жаловаться, обвиняя в своих просчетах. Поэтому Горчаков тут же в присутствии военного совета объявил о назначении Ардатова командующим предстоящей операцией, и его решение было закреплено соответствующим приказом.
Назначая дату удара по вражеским позициям, граф Ардатов всего лишь на один день опередил своего противника, генерала Пелисье. Желая реабилитироваться перед своим императором за прошлые неудачи, командующий Восточной армией собирался 18 сентября предпринять новый штурм севастопольских бастионов, до наступления холодов захватить южную часть города и уничтожить стоявшие в бухте корабли Черноморского флота. Это бы позволило Пелисье объявить, что основная задача этой войны выполнена и французские войска могут возвращаться домой.
Новость о победе над Севастополем была нужна официальному Парижу, как глоток воздуха утопающему. Тайно купленные русским царем парижские газеты колоритно описывали все тяготы и невзгоды, претерпеваемые французскими солдатами на далекой чужбине. Последние репортажи корреспондентов о неудачном штурме Малахова кургана были своеобразным холодным душем, что остудил многие горячие головы поклонников Второй империи. Теперь единственное, что волновало парижан, да и всех остальных французов, когда же закончится эта затянувшаяся война.
Намереваясь на этот раз обязательно взять Севастополь, Пелисье снизил численность обсервационных сил до пятидесяти тысячи человек. Все остальные солдаты из почти стотысячной армии союзников были отправлены в штурмовые колонны: сорок шесть тысяч против Корабельной стороны и четырнадцать тысяч против Городской стороны.
Тылы обсервационных сил со стороны оврагов Килен-балки прикрывали английские дивизии генерала Бентинга и Кордингтона вместе с восемнадцатью орудиями, которые занимали очень выгодное положение и могли простреливать насквозь все подходы к британским позициям.
На случай внезапной атаки русских имелась шотландская бригада Камерона в качестве резерва. Этих сил, по мнению британского командующего, генерал-лейтенанта Симпсона, было вполне достаточно, чтобы отразить нападение врага или, в худшем случае, продержаться до подхода главных британских сил, дивизий Бернара и Ингленда.
На Федюхиных высотах, прикрывавших подход к Сапун-горе, главному оплоту тыловой обороны союзников, находилась французская пехота общей численностью восемнадцать тысяч человек при сорока восьми орудиях под начальством генерала Гербильона.
На правой, восточной, возвышенности располагалась первая бригада дивизии Фоше с шестью орудиями. Рядом с большой балаклавской дорогой, в господствующем пункте среднего возвышения, стояла вторая бригада той же дивизии и часть бригады Вимпфена при шести орудиях. Левую же, западную, возвышенность занимали войска Каму, которые прикрывали подход к реке Черной и имели также шесть орудий.
Высоты Гасфорта были заняты сардинскими войсками числом в девять тысяч человек при тридцати шести орудиях под начальством генерала Ла-Мармора. На правом крыле, примыкая к речке Варнутке, стояла дивизия Моро, на левом фланге – дивизия Тротти; а позади, в резерве, – бригада Джустиниани, четыре эскадрона кавалерии полковника Савоару и крепостная артиллерия.
Все пространство Балаклавской долины между Гасфортовыми и Федюхиными высотами прикрывали кавалеристы генерала Морриса вместе с британской кавалерией генерала Скерлета общей численностью в тридцать эскадронов. Турецкий корпус, состоящий из десяти тысяч человек под началом Али-паши, занимал высоты правее села Камары. Генерал д’Алонвиль, с двумя батальонами пехоты и двенадцатью конными орудиями, стоял на биваках в Байдарской долине.
В случае атаки русских войск на реке Черной союзники могли выставить против них до тридцати пяти тысяч человек, а затем должно было подойти подкрепление в виде кавалерии Скерлета и французских частей с главных позиций на Сапун-горе.
Такова была дислокация вражеских войск, которая уже была хорошо известна графу Ардатову, благодаря умелой работе разведки, большей своей частью состоявшей из балаклавских греков. Постоянно рискуя быть схваченными врагами, они регулярно приносили драгоценные сведения о силе противника с противоположного берега реки, разделявшей воюющие стороны.
Именно эти сведения легли в основу наступательного плана Михаила Павловича, который предполагал нанесение по обсервационным позициям врага не одного, как это было озвучено на совете у Горчакова, а сразу двух равноценных по своей силе ударов. Это была очень необычная тактика для того времени, и поэтому, опасаясь саботажа со стороны генералов, граф до последнего дня держал общий замысел операции в строгом секрете.
По замыслу Ардатова, один из ударов следовало наносить со стороны Инкермана по британским позициям, которые были не столь хорошо укреплены, как это полагали в штабе Горчакова. Гордые британцы не извлекли должного урока из прошлогоднего наступления русских и всего лишь увеличили число своих батарей и караульных секретов.
Наступление на английские позиции было поручено корпусу под командованием генерал-адъютанта Реада. В его состав входили батальоны Бородинского полка, солдатам которого отводилась важная роль в будущем сражении.
Михаил Павлович хотел лично повести своих подопечных в бой, но должность командующего наступлением делала это намерение невыполнимым. Поэтому общее командование батальонами было возложено на полковника Штольца, человека жесткого, но, как показали учения, весьма талантливого и способного к импровизации. Его Ардатов изначально готовил к роли своего заместителя, на случай собственной гибели или ранения, но судьба внесла свои изменения в планы графа.
Второй удар предполагалось нанести в направлении Гасфорта отрядом, во главе которого стоял генерал-майор Попов, вместе с Ардатовым разработавший этот план. Им предстояло разгромить сардинцев и, угрожая возможным ударом по Балаклаве, главной базе англичан, выманить на себя французские силы, прикрывающие Федюхины высоты.
Чтобы хоть как-то ослабить натиск противника на отряд Попова, в который входил Смоленский полк, второе детище Ардатова, отряд генерал-лейтенанта Липранди должен был связать главные силы врага отвлекающим боем у Трактирного моста.
С этой целью была начата демонстративная переброска части сил к переправе через реку Черную, дабы утвер дить противника в мысли о скором наступлении русских войск именно в этом месте. Вражеские лазутчики быстро донесли об этом генералу Симпсону, а тот в свою очередь известил Пелисье.
Командующий Восточной армией поблагодарил британца за добытые сведения, но не предпринял никаких серьезных мер, посчитав эти действия отвлекающим маневром русских перед штурмом Севастополя союзниками. Уж больно открыто и демонстративно действовал противник.
Главный удар неприятеля, по мнению Пелисье, можно было ожидать со стороны Второго бастиона с одновременным нанесением удара по тылам союзников в районе Килен-балки. При удачном течении дел этот удар мог привести к прорыву блокады Севастополя с юга и сорвать приготовления союзников к штурму крепости.
Это подтверждали донесения лазутчиков, заметивших большое скопление новых войск по ту сторону Килен-балки. Поэтому именно туда французский главнокомандующий перенаправил основные силы британцев из тылового прикрытия, посчитав, что русские не будут повторно штурмовать узкий проход на плато Инкермана.
Конечно, в рассуждениях генерала Пелисье был свой здравый смысл и верные догадки, но не это было главным в плане Ардатова. Граф стремился не просто сорвать очередной штурм Севастополя, для него важнее было нанести противнику такой урон, чтобы тот был вынужден отложить свое наступление как минимум до весны будущего года.
В ночь перед битвой граф Ардатов был в прекрасном настроении, чего с ним не бывало последние два года. Вместе со всеми солдатами и офицерами он отлично выспался днем и, подкрепившись обедом из полевого котла, отдал последние приказы.
Штурмовые колонны уже выдвигались в темноте к месту атаки, когда перед Ардатовым предстали казачьи пластуны. Вот уже несколько дней казаки проводили скрытое наблюдение за позициями англичан в районе предполагаемой атаки.
– Ну что, Северьяныч, ничего подозрительного не заметил? Все ли тихо? – спросил граф старого казака, на счету которого был не один вражеский «язык», а также несколько тайных рейдов по ближайшим тылам противника.
– Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, все без изменений. Через полчаса у англичан должна быть смена караула, а через час мои ребята снимут их в два ножа.
– А дозорные секреты? – требовательно уточнил граф.
– Нет их там. За это я вам, ваше превосходительство, головой ручаюсь. Сам лично наблюдал за этими позициями три дня и ни разу возле них дозорных не заметил.
– Это хорошо. А вот скажи, Северьяныч, как по-твоему, ждут они нас или нет? – поинтересовался у пластуна Ардатов.
Казак на секунду задумался, а затем, тряхнув головой, убежденно произнес:
– Никак нет. Не ждут нас басурмане. Они больше всего на пушки свои надеются, да на овраги и крутогоры.
– Дай бог, чтобы твое чутье не подвело. Ведь в случае чего, нам твоя оплошность по такой цене встанет, что мало не покажется. – Ардатов на мгновение замолчал, а потом добавил: – Ладно, Северьяныч, ступай к товарищам и помни: я на вас крепко надеюсь.
Пластуны не подвели. Под покровом темноты они устранили часовых врага без единого звука, пролив первую кровь в этой битве. Когда солдаты Штольца стали привычно для себя карабкаться вверх по крутым склонам Инкермана, никто ни выстрелом, ни криком не предупредил англичан о приближающейся к ним опасности.
Благодаря приобретенным на многочисленных тренировках навыкам, русские пехотные цепи не производили большого шума при подъеме на горные кручи, как это было раньше. Звуки, которые все же возникали от их движения, надежно заглушал сильный ветер, дувший с гор по направлению к морю.
Находившиеся в люнете англичане слишком поздно обнаружили приближение противника. Передовой цепи русских солдат оставалось пройти чуть более десятка шагов, когда их обнаружили. Раздался один выстрел, затем другой, и люнет охватила лихорадочная суета.
Из шести орудий, имевшихся в распоряжении англичан, только одна пушка смогла вовремя дать выстрел по русским цепям. Будь она заряжена картечью, это сделало бы залп по противнику очень результативным, однако в стволе пушки оказалось ядро, которое не нанесло серьезного ущерба атакующим цепям бородинцев.
Еще не успел рассеяться пороховой дым от выстрела, как в люнет ворвались русские солдаты со штыками наперевес. Короткая схватка с не успевшими убежать прочь канонирами, и они уже двинулись дальше, освобождая место тем, кто поднимался по крутому склону вслед за ними.
Словно сказочные воины, вырастающие из земли там, где кто-то посеял зубы дракона, поднимались из-за крутого склона все новые и новые ряды бородинцев. Прошло лищь несколько минут, а все передовые позиции британцев уже были в руках солдат Штольца. Первая победа была одержана на удивление легко, но впереди бородинцев ждало более сложное испытание в лице батальонов королевских гвардейцев генерала Бентинка.
После прошлогоднего сражения, по приказу лорда Реглана, они были максимально близко придвинуты к линии люнетов. Расчет британского фельдмаршала заключался в том, чтобы в случае нового нападения русских остановить врага на небольшом пятачке Инкермана плотным огнем из штуцеров, а затем сбросить его поредевшие полки с крутого склона вниз.
Как и остальные силы, что прикрывали центральные позиции инкерманского плато, гвардейцы Бентинка были захвачены врасплох внезапной атакой русских рот, но растерянность длилась не больше минуты. Никакой враг во всем мире не мог своим появлением заставить англичан потерять природное хладнокровие и воинскую выдержку.
Под резкие крики и свистки капралов и сержантов рыжие и конопатые Гарри, Бобби, Эдди и Тэдди проворно выбегали из своих палаток и строились в боевые порядки, четко и слаженно. До противника было никак не меньше трехсот метров, англичанам было известно, что ружья у русских бьют только на сто метров. Так было всегда. Всегда, но не в этот раз.
У той тысячи русских солдат, что успела подняться на плато и выстроилась перед англичанами в две шеренги, в руках было смертоносное изобретение прусского гения, господина Дрейзе. Оно выгодно отличалось он штуцерных ружей, что держали сейчас в руках английские пехотинцы, тем, что заряжалось не с дула, а с казенной части.
Однако самое главное в изобретении пруссака заключалось в стальной иголочке и патроне с бумажной гильзой и капсюлем. Ударник в форме длинной иглы пробивал капсюль, происходил выстрел, а все содержимое ствола моментально сгорало. Благодаря этим особенностям, число выстрелов из прусского оружия возрастало до десяти в минуту, тогда как англичане могли сделать в минуту только один-два выстрела. А вот дальность поражения ружья господина Дрейзе составляла шестьсот метров. В шесть раз больше, чем ожидали от русского оружия их противники.
Пользуясь тайной поддержкой канцлера Бисмарка, русские агенты в Берлине смогли закупить у Дрейзе не только те две тысячи ружей, на которые так рассчитывал Ардатов, но еще и четыре с лишним тысячи винтовок, изначально предназначавшихся для прусской армии.
Секретно доставленное в Россию оружие поступило в полное распоряжение графа, приказавшего вооружить новыми ружьями солдат Бородинского и Смоленского полков. Две недели русские пехотинцы изучали «чудные фузеи». И вот теперь им предстояло держать испытания перед самым грозным экзаменатором в мире.
Вскинув к плечу винтовки, бородинцы тщательно целились в противника, строившегося в боевые порядки. Короткая команда, и громкий залп расколол воздух, затем другой, третий, четвертый, посылая в сторону британцев целый ливень из свинцовых пуль.
Трудно описать то чувство упоения, с которым вели свой огонь бородинцы по красным рядам англичан. С каким неизъяснимым наслаждением они всаживали свои пули в ранее неуязвимого для русского огня врага, по воле случая оказавшегося сегодня в их руках.
Залп следовал за залпом, и, словно огромные кегли, сбитые невидимой рукой, падали на землю гвардейцы английской королевы, не успевая сделать ни одного ответного выстрела. В числе убитых и раненых в первые минуты сражения было много офицеров. Их места, согласно боевой диспозиции, находились перед солдатским строем. Ведь чтобы командовать ведением огня, они должны были занимать место впереди своих подчиненных. Поэтому и гибли они тоже в числе первых.
От плотного огня бородинцев пострадал и сам генерал Бентинк, хоть и находился далеко от передовых линий своих солдат. Шальная пуля на излете пробила левое предплечье, не принеся большого вреда здоровью командиру королевских гвардейцев. Однако ему пришлось сдать командование бригадному генералу Эшли и под присмотром верного адъютанта на коне отбыть в лазарет.
Джозеф Эшли был опытным и храбрым командиром. Простые солдаты и офицеры любили его и верили ему, однако его командование продлилось чуть меньше пяти минут. Оказавшись в зоне поражения прусским свинцом, Эшли получил ранение в бок и рухнул на землю, не успев назначить своего преемника.
Столь внезапная потеря командиров и стала причиной разыгравшейся на плато трагедии. Пока было принято решение, к кому же перешло командование, стоявшие в боевом порядке гвардейцы гибли, не имея приказа открыть огонь.
Долго, невыносимо долго продолжалась эта неразбериха, за время которой потери гвардейцев росли в геометрической прогрессии. Наконец кто-то из оставшихся в строю капитанов дал долгожданную команду, и поредевшие шеренги гвардейцев ее величества дали ответный залп по врагу.
Но когда пороховой дым развеялся, оказалось, что стрельба не нанесли русским шеренгам серьезного урона. Потери бородинцев не шли ни в какое сравнение с потерями королевских гвардейцев.
Гул негодования пронесся по рядам англичан. Сжав зубы, они вступили в смертельное состязание со стрелками Штольца, в котором у них не было ни единого шанса на победу.
Послушно выполняя команды командира, бородинцы планомерно опустошали свои патронные сумки. Подобно хорошо отлаженной машине, не отвлекаясь ни на что, они твердой рукой слали и слали гудящую смерть в сторону врага, пока тот перезаряжал оружие.
Как много гвардейцев погибло за это время, пока они торопливо насыпали порох в дула своих штуцеров, загоняли пыжи и забивали шомполами пули, а русские стрелки опустошали красные шеренги.
Иногда же, хотя и ружья были заряжены, и курки взведены, но запаздывала команда стрелять, пока решалось, кто должен ее отдавать. Вновь безвозвратно пролетали драгоценные секунды, за каждую из которых гвардейцы успевали заплатить несколькими жизнями. Когда же, наконец, вернулась возможность действовать, перед британцами возникла другая угроза.
Пока солдаты Бентинка занимались бородинцами, к месту боя незаметно подошла штурмовая колонна Томского полка. Без всяких помех солдаты полковника Гуськова приблизились к врагу и, дав залп из своих штуцеров, устремились в штыковую атаку.
В итоге стрельба гвардейцев ее величества не принесла должного результата, они не смогли справиться с яростным натиском русских и позорно бежали, оставив свои позиции.
Нападение штурмовой колонны генерала Реада на бригаду генерала Торна было тоже довольно успешным, но не столь эффективным, как у бородинцев Штольца.
Под покровом ночи они смогли тайно приблизиться к позициям англичан и атаковали их. Русские пехотинцы появлялись внезапно, двигались быстро, поэтому британские канониры и стрелки не смогли помешать наступлению Владимирского полка. Неся заметные потери от штуцерного огня противника, русские солдаты все же смогли приблизиться к англичанам и вступить в рукопашный бой.
Неизвестно, как сложилась бы схватка владимирцев с элитным подразделением дивизии герцога Кембриджского, но в самый важный момент боя на фланг и тыл противника обрушились егеря шестой дивизии. Они вслед за Томским полком поднялись на плато и стремительно атаковали врага. Зажатые с двух сторон британцы были вынуждены отступить, не в силах противостоять натиску русской пехоты.
Стоявшая на левом фланге бригада генерала Монфреди не была атакована русскими, в отличие от остальных сил дивизии Бентинка. Услышав выстрелы и крики своих товарищей, англичане с тревогой ждали появления русских полков перед собой, но время шло, а враг так и не появлялся.
Строго придерживаясь устава, Монфреди не двигался с места, терпеливо ожидая приказа к действию от своего командира генерала Бентинка.
Это промедление оказалось роковым для британцев. Когда, заподозрив неладное, Монфреди на свой страх и риск двинулся на помощь Бентинку, то угодил под удар Суздальского полка, посланного Ардатовым для закрепления достигнутого успеха. Схватка была яростна и кратковременна. Оказавшись в невыгодных условиях, англичане не выдержали штыкового удара и отступили. Не прошло и полутора часов, как русские полностью устранили все передовые заслоны неприятеля и вышли к первому лагерю англичан.
Почти одновременно с наступлением у Инкермана врага атаковали войска генералов Липранди и Попова. Первыми нанесли удар по позициям сардинцев на склоне Телеграфной горы егеря подполковника Кондратьева. Несмотря на плотный огонь противника, они сначала выбили врага из передних траншей, а затем вынудили отступить к Чоргуньскому мосту, на другой берег Черной речки.
Как только Телеграфная гора была очищена от неприятеля, на ней была развернута батарея, обрушившая свой огонь на стоявших у моста сардинцев и на гору Гасфорт. Здесь находились главные силы генерала Ла-Мармора.
Стремительное начало сражения не дало итальянцам остановить переход через реку 5-й дивизии генерала Мартинау под прикрытием артиллерии генерала Бельгарда. Видя столь успешное развитие операции, генерал Попов уверенно стал вводить в дело свои главные силы.
Специальному наблюдателю, находившемуся в плетеной корзине воздушного шара, с высоты птичьего полета было хорошо видно, как русские войска переправились через Черную речку и, не останавливаясь ни на одну минуту, двинулись к Гасфорту. Об этом событии он сразу же известил находившегося у отрогов Киленбалки графа Ардатова с помощью сигнальных флажков.
Разорив русскую казну покупкой винтовок Дрейзе, Михаил Павлович не устоял перед соблазном приобрести на нужды действующей армии еще и воздушный шар. В письмах к императору граф называл его «последним чудом науки и техники», лукаво преувеличивая. Ведь явление человечеству этого «чуда» братьев Монгольфье состоялось еще в прошлом веке. Тогда же воздушный шар и был применен впервые в военном деле при осаде крепостей. Этот эксперимент оказался удачным, но дальнейшего применения в армии не получил.
С тех пор монгольфьер улучшали и модернизировали, но на военную службу так и не призвали. В условиях быстрого перемещения войск воздушный шар был абсолютно бесполезен даже как разведчик, и потому по прошествии времени он превратился в забавную игрушку для развлечения публики на ярмарках, в необычный аттракцион.
Как раз на одной из таких ярмарок в Европе граф Ардатов и совершил свой подъем в небо, оставивший в его душе незабываемые впечатления. Восторг, впрочем, не помешал ему трезво оценить полезные свойства воздушного шара, который был неоценимым помощником в нынешней позиционной войне. Проанализировав, как много времени обычно теряется при доставке донесения в штаб и отправке нужного приказа из штаба, Ардатов без всякого колебания вписал его в число закупаемого в Пруссии военного снаряжения.
И вот теперь поручик Томич висел в гондоле над Федюхиными высотами, прочно привязанной крепким канатом к вороту, стоящему на земле. Поднятый в воздух около часа назад, офицер прекрасно обозревал всю округу, которая была перед ним как на ладони.
Осторожно опершись на плетеный борт корзины, поручик хорошо видел и расположение вражеского войска, и действия русских соединений. Время от времени, не доверяя остроте своего зрения, Томич прикладывал к глазам подзорную трубу, с помощью которой он контролировал склоны Сапун-горы, пытаясь заметить приближение к месту боя подкрепления из основного лагеря союзников.
Там пока еще было тихо, и потому офицер с большим интересом наблюдал, как пушки генерала Шевелева разносили в пух и прах позиции французов у Трактирного моста. Заняв удачную позицию, русские артиллеристы в короткий срок выбили почти половину французского отряда, оборонявшего укрепления перед мостом. Так что солдаты Московского полка без особых потерь смогли захватить эту переправу через Черную речку.
Командующий обороной Федюхиных высот генерал Гербильон не стал пытаться отбивать мост обратно, расчетливо полагая, что теперь русские бросятся штурмовать центральную высоту, а там-то французские пушкари и стрелки посчитаются с ними за все.
Ведь сама матушка природа позаботилась об этом, сделав горные склоны, обращенные в сторону русских обрывистыми и крутыми, а те, что обращены к французскому лагерю, – пологими и плавными. Кроме пушек, установленных на самой ее макушке, центральная высота была опоясана несколькими рядами траншей, куда уже густо набились французские стрелки, вооруженные исключительно штуцерами.
Все они с нетерпением ожидали того момента, когда, построившись в штурмовую колонну, войска генерала Липранди бросятся в атаку на неприступные кручи. Канониры уже вбили в жерла своих пушек заряды картечи, стрелки азартно водили стволами ружей в поисках цели, но русские почему-то не спешили подставлять свои головы под свинцовые гостинцы. Выстроившись в шеренги, они сначала ждали, пока через реку переправятся пушки, потом их зарядные ящики, а потом они словно и вовсе потеряли к сражению всякий интерес, застыв у подножия высоты подобно оловянным солдатикам.
Пока Липранди проводил возле Трактирного моста имитацию скорого штурма, соединения генерала Попова атаковали Гасфорт. Сардинцы, только что разбитые в бою за Телеграфную гору, испытывали сильный страх перед противником и потому не оказали атакующим русским серьезного сопротивления. Лишь только Калужский полк пошел в атаку, как итальянцы стали покидать свои позиции, даже не пытаясь дать отпор неприятелю. Генерал Ла-Мармор ничего не мог сделать со своими солдатами и был вынужден отступить к Балаклаве, откуда уже выступил корпус Али-паши вместе с британской кавалерией генерала Скарлетта.
Тем временем сражение у Инкермана шло своим чередом. Было уже около восьми часов утра, когда, стремясь отбросить врага с плато, против русских выступила дивизия Кордингтона, переброшенная Симпсоном от Килен-балки. Вместе с ней из британского лагеря выступила бригада Камерона. По своей численности она заметно превосходила отряд полковника Штольца, прикрывавшего тыл штурмовой колонны генерала Реада. После выхода на плато Инкермана бригада двинулась к Федюхиным высотам, собираясь атаковать позиции врага с тыла.
Планируя сражение, Ардатов изначально считал своей главной задачей уничтожение французов, засевших на Федюхиных высотах. Поэтому, добившись первого успеха, он направил все свои основные силы не на английский лагерь, как это сделал в прошлом году Данненберг, а двинул их на позиции Гербильона. Штольц со своими батальонами должен был перекрыть дорогу к высотам и не давать союзникам направлять подкрепления друг другу.
Положение русского заслона было очень непростым, учитывая то, с какими силами ему предстояло сражаться без поддержки. Драматизм ситуации был в том, что пушки, обещанные полковнику Ардатовым, не успевали подойти, застряв где-то по дороге.
Первыми сбросить с дороги бородинцев попыталась дивизия Камерона. С развернутыми знаменами и гудящими волынками двигались плотно сомкнутыми рядами дети гор на стрелков Штольца, настроенные задать им жестокую трепку, как это было при Балаклаве. Всем запомнилась «тонкая красная линия» шотландцев, готовых остановить напор «русских медведей» и проявлявших при этом чудеса мужества и самопожертвования.
По мере приближения к неприятелю шотландцы испытывали все большее удивление. Вместо привычного построения в каре или шеренгу русские встречали их тремя разрозненными цепями. Солдаты заднего ряда стояли в полный рост, второй ряд изготовился к бою, опершись на одно колено. Что же касается третьего, переднего ряда, то его солдаты вообще лежали на земле, что изумило противника.
Казалось, что опрокинуть подобное построение не составит большого труда. Оценив расстояние до вражеских шеренг, генерал Камерон приказал открыть огонь по врагу в тот момент, когда до него останется двести метров. Приказ генерала моментально был принят к исполнению. Выставив вперед штыки, четко отбивая шаг, шотландские солдаты шли навстречу своей судьбе, не подозревая, какой коварный сюрприз их ждет.
Как только солдаты приблизились на триста метров к противнику, дым окутал русские стрелковые цепи. Прогремел залп, которого шотландцы не ждали так рано, ведь расстояние было слишком большим. С громкими стонами в передних рядах стали падать раненые и убитые. Но закаленные в боях славные горцы только плотнее смыкали ряды и продолжали исполнять полученный от командира приказ.
Наличие у русских столь большого числа штуцеров несколько насторожило Камерона, однако отданный приказ он не отменил. Шотландцы продолжали движение вперед, и тут произошло нечто невероятное. Русские стрелки внезапно произвели новый залп, затем без всякого перерыва второй, третий, четвертый, что казалось совершенно невозможным. Камерон отказывался верить своим глазам, но вид падающих на землю после каждого залпа солдат заставил его поверить.
Отныне каждый шаг вперед шотландцы оплачивали пролитой кровью, ибо каждая выпущенная стрелками Штольца пуля находила свою цель в их плотных рядах. В эти минуты солдаты Камерона испытывали такое же чувство горести и злости, что и русские пехотинце на Альме, под Балаклавой, под Инкерманом, когда они гибли, не имея возможности ответить огнем на огонь.
По-прежнему надрывно били барабаны, ревели волынки, призывая солдат неустрашимо идти вперед. Сержанты грозными криками заставляли держать строй, а офицеры стеками педантично выравнивали в линию солдатские ряды. Марш к указанной командиром отметке продолжался, но чем ближе она становилась, тем сильнее истощались шеренги.
Наконец шотландцы достигли злосчастной отметки. Прозвучала команда, и, вскинув ружья к плечу, бригада дала ответный залп. С какой нечеловеческой радостью кричали стрелки Камерона при виде того, как падали сраженные ими враги, трудно описать и с чем-либо сравнить. Но не успели шотландцы насладиться сладким чувством мести и приступить к перезарядке ружей, как русский свинцовый ответ обрушился на их ряды.
Неизвестно, каковы были причины, побудившие Камерона отдать приказ на дальнейшее продолжение оружейной дуэли, вместо того чтобы начать сближение с врагом. Возможно, слепая вера в силу оружия своих солдат и кажущаяся малочисленность врага, а может быть, генерал просто не рискнул отказаться от привычных канонов ведения боя. Так или иначе, Камерон совершил свою вторую роковую ошибку, решившую исход дела в пользу русских.
С каждой минутой боя шотландцы теряли в разы больше людей, чем терял противник. Помимо интервала между русскими солдатами, сохранявшего им жизнь в перестрелке, выяснилась еще одна хитрая особенность русского построения. Едва только шотландцы остановились и начали стрельбу, как русские стрелки перешли на спорадические выстрелы, ведя огонь самостоятельно, тогда как шотландцы совершали выстрелы строго по команде своих офицеров. Это малозаметное отличие в принципах ведения боя стало той маленькой соломинкой, которая в конце концов переломила хребет верблюду.
Камерон с ужасом наблюдал, как стремительно таяли ряды его бригады под непрерывным огнем врага. Спустя десять минут боя генерал все-таки отдал приказ на сближение с противником. Уже не выли волынки и не трещали барабаны: все музыканты бригады выбыли из строя. В атаку на врага солдаты шли под команды уцелевших офицеров и сержантов. Медленно, как приписано уставом, они проходили очередные десять метров, останавливались, давали залп, а затем, зарядив оружие, двигались дальше под убийственным огнем врага. Шотландцы выбыли из игры, когда до русских цепей оставалось сто сорок шагов. Их командующий, генерал Камерон, был неожиданно поражен в голову русской пулей.
– Генерал убит! Русские сразили Камерона! – разнеслось по рядам шотландцев, и эта весть стала последней каплей, переполнившей чашу их терпения.
Истерзанные русскими пулями ряды заколебались, остановились, а затем стали стремительно отходить назад. Отступали все: и солдаты, и офицеры, понявшие, что сегодня не их день и что сейчас самое важное – спасти свои жизни.
Русские пехотинцы еще некоторое время палили им вслед, но затем дружно перестали по приказу полковника Штольца. Раненный шальной пулей в руку полковник категорически отказывался покидать поле боя.
– Молодцы, ребята! Славно надавали басурманам! Постояли головою за Родину свою! – радостно кричал солдатам их обычно сдержанный командир, и те отвечали ему радостным гулом. – Ничего-ничего! Нам бы только еще немного продержаться, а там и подмога подойдет! – убежденно говорил Штольц, и никто из бородинцев не сомневался в правдивости его слов.
Они одержали победу, и у всех было приподнятое настроение. Однако еще одно испытание ждало впереди. Не успели шотландцы покинуть поле боя, как на бородинцев двинулись камберлендцы и йоркширцы генерала Кордингтона. С презрением смотрели англичане на отступающих в тыл разбитых шотландцев, своих давних соперников. Старые кровные счеты еще не были забыты подданными королевы Виктории.
Заметив, что наступавших теперь на заслон было вдвое больше прежнего, Штольц приказал начать стрелять с четырехсот шагов. Двигаясь вдоль солдатских цепей, полковник поглядывал в сторону тыл, откуда должна была подойти долгожданная артиллерия. Кроме того, стрелки уже истратили большую часть боеприпасов и вопросительно поглядывали на командира, обнаружив, что их походные сумки почти пусты. Тогда Штольц приказал разделить между солдатами патроны убитых.
Генерал Кордингтон действовал в точности так же, как Камерон. Вел наступление плотными рядами, уверенный в скорой победе над малочисленным противником. Англичан мало пугало поражение шотландцев. Посчитав, что горцы уже выполнили самую грязную работу, обескровили врага, жители равнин смело шли вперед, чтобы довершить начатое дело.
Действия британцев полностью повторяли действия их предшественников, с той лишь разницей, что они получили приказ вести огонь не с двухсот метров, а с более близкого расстояния. И за это они жестоко поплатились. Потери от непрерывного огня русской пехоты были ужасны. Чем ближе англичане подступали к шеренгам противника, тем больше солдат они теряли от залпов бородинцев. Иногда солдаты падали целыми рядами, но, не смея нарушить приказ, их товарищи продолжали идти строевым шагом, подгоняемые редким треском оставшихся барабанов.
– Вперед, вперед! – кричали командиры, и, послушные уставу, выученные многолетней муштрой, солдаты продолжали двигаться навстречу своей смерти.
Своим упрямством и неспособностью вовремя изменить привычные методы Кордингтон перещеголял Камерона. После того как был дан залп с расстояния в сто шагов, генерал приказал не останавливаться и открыть огонь по врагу с отметки в шестьдесят шагов. Подобный прием был удачно использован британцами в первом сражении при Инкермане. В тот раз залпом с шестидесяти шагов солдаты Кордингтона обратили в бегство солдат Одесского полка из отряда Соймонова в бою у Килен-балки.
Поддерживая стройность рядов, англичане упорно шли вперед, словно не обращая внимания на убийственный огонь бородинцев, перешагивая через тела своих павших товарищей. Неизвестно, что было бы, достигни они отметки в шестьдесят шагов, но в стрелковую дуэль вмешались артиллеристы капитана Протасова. Преодолев все невзгоды и препятствия на своем пути, канониры все-таки доставили к месту боя орудия и открыли по врагу запоздалый огонь.
Залпы русской картечи доделали то, что начали своим огнем пехотинцы. В мгновение ока английские колонны потеряли свою стройность и распались на разрозненные отряды. Погибло очень много офицеров, пали генерал-майоры Морсет и Гольди. Погиб личный адъютант командующего, капитан Бредфорд, прикрывший собой генерала Кордингтона. Йоркширцы понесли серьезные потери, но их дух еще не был сломлен окончательно. Пройдя испытание свинцом и железом, они остановились и, не дойдя до указанной генералом отметки, самовольно открыли огонь.
Слабый сентябрьский ветерок еще не успел полностью развеять клубы порохового дыма над шеренгами англичан, как за спиной бородинцев раздалось громкое разноголосое «ура!». Это подошли две роты егерей, брошенных Ардатовым в бой сразу после сигнала поручика Томича о приближении к отряду Штольца вражеских колонн.
Ох, как хотелось в тот момент полковнику Штольцу пойти во главе атакующих егерей, чтобы растоптать англичан и гнать их до самого берега моря! Сердце яростно колотилось у него в груди, но опыт и ум усмиряли безрассудные порывы русской души, разумно подсказывая ей, что это не последняя за день атака неприятеля, а сейчас место командира позади стрелковых цепей.
Единственное, что мог сделать Штольц, так это, позабыв о ране, выхватить шпагу и, энергично потрясая клинком, громко кричать бегущим в атаку егерям:
– Вперед! Вперед, братцы!
Англичане не успели дать новый залп. Возможно, они испугались бегущих на них людей. Или просто никто не отдал стрелкам нужную команду. Так или иначе, егеря благополучно добежали до передних рядов врага и с ходу врезались в них. Завязалась яростная схватка между двумя, казалось, равными по силе противниками. Однако быстро выяснилось, что, выдержав испытание русским свинцом и картечью, англичане совершенно не могут противостоять русской стали.
Оказавшись лицом к лицу с противником, они не были готовы умереть в этот день во славу королевы и Британии с такой же легкостью, с какой бросались в бой русские солдаты за свое Отечество. Прошло совсем немного времени, и воины Кордингтона обратились в бегство. Камберлендцы и йоркширцы бросились бежать так же, как до них бежали шотландцы.
У Штольца был большой соблазн на плечах бегущего врага ворваться в английский лагерь. Момент был самым благоприятным, и казалось большой глупостью не воспользоваться им, но судьба готовила полковнику иной жребий. Со склонов Сапун-горы на бородинцев двигалась колонна солдат под знаменами Второй империи. Их послал генерал Пелисье, получив известие о нападении русских на Федюхины высоты.
По иронии судьбы вышло так, что в ставку командующего союзными войсками благополучно добрались только гонцы от Ла-Мармора и генерала Гербильона. Гонец же от англичан, отправленный Бентинком, погиб от шальной пули сразу после своего отбытия. Поэтому Пелисье не знал истинного положения дел.
Не веря в намерения русских атаковать позиции «Антанты» со стороны Черной речки, он послал на помощь Гербильону лишь вторую бригаду зуавских стрелков. Этого, по мнению Пелисье, было вполне достаточно для отражения русского наступления на Федюхины высоты. Что же касается сардинцев, то в помощь им была отправлена дивизия Фоше, так как «африканец» крайне низко оценивал боеспособность турецкого корпуса Али-паши, прикрывавшего Балаклаву.
Солнце уже стояло в зените, когда спешившие на помощь Гербильону зуавы вышли на батальоны Штольца. То, что уже успели сделать сегодня бородинцы, было настоящим подвигом. Грозный враг, от которого русские полки раньше постоянно терпели поражение, был жестоко разбит, и поле боя было покрыто телами его солдат.
Многочисленные потери в двух жарких схватках понес Бородинский полк, и пора было его заменить и отвести в тыл. Но, как это часто бывает на войне, замены им не было. Единственное, что мог сделать Ардатов, это прислать свой последний стратегический резерв: триста пятьдесят солдат Екатеринославского полка, вооруженных прусскими винтовками. А также известие о производстве полковника Штольца в генерал-майоры. Подобная новость означала только одно: Штольц должен был погибнуть, но не пропустить врага.
В записке, переданной через связного, Михаил Павлович просил Штольца продержаться еще около часа, а лучше два, пока главные силы не разгромят врага на Федюхиных высотах. Владимир Христофорович, отлично понимая, что решается судьба всего этого сражения, передал Ардатову лаконичный ответ: «Живыми с плато я и мои солдаты не уйдем».
Многие политические деятели Парижа и Лондона, сидя в просторных кабинетах, имели теории, согласно которым русские по своей природе были не способны овладеть искусством войны, подобно просвещенным европейцам.
Это очень красиво смотрелось на бумаге, однако в жизни блистательные теории не всегда подтверждались. Лишним доказательством того послужили действия генерала Бланше, командовавшего бригадой зуавов. Он не сделал никаких выводов из разгрома британцев и, подобно своим предшественникам, лихо «наступил на русские грабли». Единственное, что могло бы объяснить фатальную ошибку просвещенного француза – он не видел картины предыдущих боев.
Заметив войска противника, Бланше действовал по тому же шаблону, что и Бентинк, Камерон и Кордингтон. Короткий властный приказ, – и вот под угрожающий грохот боевых барабанов и флейт плотные колонны французов двинулись на противника, расположившегося перед ними причудливым строем.
С тревогой наблюдая за приближающимся противником, генерал-майор Штольц твердым шагом обходил поредевшие шеренги своих солдат. Усталые, измотанные непрерывными схватками с врагом, они пытались шутить под взглядом своего раненого командира.
– Ну что, ребята, покажем французам второе Бородино? – спрашивал Штольц солдат, и те неизменно отвечали, что обязательно покажут.
– Нам все едино, какого Наполеона бить, ваше превосходительство! Хоть первого, хоть второго, хоть третьего. Всех перестреляем во имя Отца, и Сына, и святого Духа, – зубоскалили солдаты. – Лишь бы патронов хватило.
Одержав несколько побед с новыми прусскими винтовками, солдаты свято верили в свое превосходство над врагом и были готовы сражаться хоть со всем светом.
И вновь, в который уже раз за этот день, русские цепи открыли губительный огонь по наступающему на них противнику. Каждый выстрел бородинцев находил свою цель в плотном строю врага. Стрелки планомерно выкашивали один ряд за другим.
Выставив вперед штыки, четко отбивая заданный барабанами походный шаг, воины императора упорно продвигались к цели, не смея остановиться. Напрасно многие офицеры, догадавшиеся о причине поражения англичан, ожидали от своего генерала таких приказов, которые помогут в корне изменить исход боя. Так же, как и его высокообразованные предшественники, Бланше не видел никакого иного варианта поведения, кроме классической лобовой атаки. Блестящий выпускник парижской академии, он не мог отойти от тех стандартов мышления, которые были вложены в его голову. Так что, твердо сжав свои мощные челюсти, генерал упрямо гнал солдат вперед.
Повергаемые на землю французы разнообразили цветовую палитру безжизненных тел, устилавших крымскую землю. Не смея ослушаться приказа генерала, они страстно молили Бога, чтобы ужасные ружья русских наконец-то замолкли, но Господь был глух к их молитвам. Приноровившись к прусским винтовкам, бородинцы привычно передергивали затворы, вгоняли бумажные патроны и, выбрав из вражеского строя новую цель, стреляли, стреляли и стреляли.
Сознательно урезая помощь батальонам Штольца, Ардатов стремился создать генералу Реаду все условия для скорейшего взятия Федюхиных высот. Его солдаты не имели прусских винтовок, поэтому им предстояло идти в наступление на вражеские позиции плотными колоннами.
Еще только готовясь идти на Севастополь, Пелисье собирал в свои штурмовые отряды всех толковых генералов, но Жерома Гербильона нельзя было назвать «второсортным» полководцем. Не блистая талантом стратега, он относился к числу так называемых середнячков, которые составляют основу любой армии.
Едва только русские напали на Трактирный мост, как Гербильон немедленно отправил гонца в ставку главнокомандующего за подкреплением и приготовился к отражению возможной атаки врага.
Когда стало ясно, что англичане разбиты, а русские могут ударить в тыл его позиций, генерал поспешил выдвинуть против них все имеющиеся у него резервы и несколько пушек. Появление русских колонн, идущих на штурм французских позиций со стороны Инкермана, не стало для Гербильона большой неожиданностью.
Склоны Федюхиных высот, обращенные к Севастополю, были пологими, в отличие от тех, что были обращены в сторону Черной речки. Однако это отнюдь не означало, что движение по ним было приятной прогулкой для колонны Реада. Французы, занимавшие высоты, были лучшими солдатами Европы, а с поддержкой своей артиллерии смогли бы нанести огромный урон любому противнику штуцерными пулями и картечью, сами находясь вне зоны ответного огня.
Так было и на этот раз. Едва только колонна Реада приблизилась к французам, они обрушили на противника шквал убийственного огня. Теперь русские щедро платили своей кровью за каждый шаг вперед.
Поручик Томич вовремя заметил начало сражения между колонной Реада и тылами французов, о чем незамедлительно просигналил Ардатову, вывесив на стропах шара желто-белый флаг.
– Ваше превосходительство, генерал Реад вступил в сражение с французами! – бойко доложил Ардатову специальный офицер связи.
Граф немедленно приложил к глазу подзорную трубу и убедился в правдивости слов докладчика.
– Подтвердите получение сигнала и передайте приказ генералу Липранди об атаке центральной позиции неприятеля, – распорядился Ардатов, и офицер направился к стопке сигнальных флагов, с помощью которых он общался с Томичем.
Перед тем как отправиться в дело, поручик в течение нескольких дней проходил специальную подготовку, после чего сдавал графу экзамен по правильности прочтения сигналов с воздуха.
Томич очень ответственно подошел к порученному ему делу. Сражение длилось уже несколько часов, а он не допустил ни одной ошибки при передаче сигналов. Вот и теперь, четко прочитав приказ командующего, он незамедлительно вывесил на шаре черно-красный флаг, означавший, что приказано атаковать Федюхины высоты. Прошло некоторое время, и Липранди просигналил наблюдателю, что приказ получен, о чем поручик немедленно известил Ардатова.
Готовясь к сражению, Михаил Павлович очень надеялся, что Реад сможет самостоятельно захватить французские позиции, и необходимость лобового удара отпадет сама собой. Однако сложилось так, что Ардатову все же пришлось бросить солдат на Федюхины высоты. Две белые ракеты высоко взмыли в синее небо и разом пробудили стоящие у Трактирного моста русские части. Первым в бой предстояло идти батальонам Волынского полка во главе с полковником Третьяковым, постигшим премудрости новой тактики графа Ардатова.
Развернувшись в цепи, пехотинцы бросились на штурм вражеских позиций, которые немедленно окутались пороховым дымом. Залпы французских штуцеров уверенно выбивали первые ряды атакующих волынцев. Выстрелы картечи разрывали живые солдатские цепи в клочья, а чугунные ядра безжалостно калечили людей.
Потери русских пехотинцев были значительными, но они были бы еще больше, если бы атака велась плотным строем. Теперь на поле битвы, в этом свистящем и грохочущем аду, солдаты стали лучше понимать все преимущество новой тактики, видя, что пули и ядра не задевают их, а смерть проносится мимо.
Меньше половины волынцев первой цепи добралось до отметки в сто шагов, откуда они смогли дать по врагу свой первый залп. Еще меньше человек добралось до первой вражеской траншеи, и уж совсем единицы уцелели в яростной рукопашной схватке с врагом. Однако своими смертями они спасли всех остальных, кто упорно следовал за ними.
Лобовая атака на Федюхины высоты была начата в самый нужный момент для истекающей кровью колонны Реада. Застигнутый ею врасплох, Гербильон не смог быстро и правильно оценить изменившуюся ситуацию и потерял нить управления боем. Француз принялся лихорадочно тасовать пушки и пехотинцев, перебрасывал их с одного места на другое, а затем возвращал обратно.
Будь натиск противника не столь яростным или атака началась бы только с одного направления, Гербильон без сомнения смог бы отстоять свои позиции, однако жизнь не терпит сослагательного наклонения. Непрерывно атакуя французов с фронта и тыла, русская армия крепко сжимала свои клещи, желая раздавить французский орех.
В рукопашной схватке за первую траншею погиб полковник Третьяков. Ведя своих богатырей в решительную атаку на тыловые позиции противника, получил смертельное ранение генерал Реад. Многие русские офицеры пали смертью храбрых или получили тяжелые ранения в сражении за Федюхины высоты, но не отступили перед лицом смертельной опасности.
Вовремя введенные в сражение Ардатовым резервы сыграли во взятии центральной высоты решающую роль. Появившись на поле боя в нужный момент, они поддержали шеренги передовых наступающих, заметно поредевших от вражеского огня. С громкими криками «ура» и штыками наперевес русские все-таки приблизились к французам и вступили с ними в бой.
Рукопашная схватка была яростной и беспощадной. Никто не хотел уступать противнику в этом бою. Каждая из сторон была достойна победы, однако фортуна улыбнулась русским. Верх одержали свежие силы, и, сломив отчаянное сопротивление врага, русские солдаты погнали отступающего противника к своим товарищам из колонны Липранди, засевшим в отбитой у врага траншее.
Ненависть русских к неприятелю была столь велика, что они кололи, рубили и секли всех, кто только оказывался у них на пути. Исключение порой даже не делалось и для тех, кто бросал оружие и поднимал руки вверх.
Исчезновение французских знамен на высотах и подача сигнала от Томича произошли одновременно и вызвали огромный вздох облегчения у свиты Ардатова. Узнав о победе, Михаил Павлович снял фуражку и истово перекрестился, поблагодарив Господа Бога за помощь в сражении с супостатом. Все наперебой бросились поздравлять графа с викторией, но тот протестующе взмахнул рукой. Было мало одержать одну победу, надо было выиграть все сражение.
– Передайте приказ. Липранди атаковать остальные высоты, Реаду – закрепиться на занятых позициях и послать подкрепление Штольцу. И заодно узнайте, как там дела у Попова? – приказал граф офицеру связи. Вскоре пришли не очень радостные вести.
– Липранди подтвердил получение приказа, ваше превосходительство, – доложил офицер. – Реад же никак не реагирует на сигнал. Видимо, погиб офицер связи или некому принять команду. Что касается Попова, то Томич передает только одно: идут жаркие бои.
– Ах ты, черт! – огорченно воскликнул Ардатов. – Видно, неважны дела у Реада!
Граф на минуту задумался, а затем, приняв решение, решительно произнес:
– Я к Реаду. За меня остается генерал-лейтенант Бутурлин. Прошу поддерживать постоянную связь с Липранди и послать гонца к Попову. Последнее донесение от него было больше часа назад. Да, дайте ракетами сигнал на позиции у Мекензиевых высот, пусть генерал-адъютант Коцебу начинает представление.
Говоря, что у Попова идут жаркие бои, поручик Томич ни на йоту не преувеличил. К моменту падения центральной позиции союзников на Федюхиных высотах генерал-майор Попов отражал уже третью атаку за день. Первыми после взятия Гасфорта его отряд атаковали турки под командованием Али-паши, прикрывавшие Балаклаву. Явно надеясь реализовать свое численное превосходство, они смело двинулись на русские построения, повинуясь приказу британского генерала Морриса. Верный сын Альбиона считал разумным пожертвовать жизнями диких азиатов ради сохранения своих жизней.
Попав сначала под скорострельные прусские винтовки, затем под хорошо поставленный артиллерийский огонь и дружные залпы, турки продержались несколько дольше, чем изначально предполагал Попов. Турецкая стойкость в сочетании с яростью их офицеров, да еще стеки британских инструкторов, – все это вместе сотворило маленькое чудо, время действия которого, однако, было ограничено. Не выдержав губительного огня и потеряв около тысячи человек убитыми и ранеными, турки спешно ретировались, несмотря на гнев своих союзников.
После этого в бой двинулась британская кавалерия Скарлетта вместе с подтянувшимися батальонами генерала Лемурье. В отличие от турок, французы были большей частью вооружены штуцерами, что давало хорошие шансы в противостоянии с русскими соединениями, однако опять та маленькая иголочка, сделанная из золингеновской стали, полностью перечеркнула все расчеты союзников. Французы не выдержали огневой дуэли со стрелками Смоленского полка и вынуждены были позорно отступить вслед за турками.
Британская кавалерия явно не ожидала подобного исхода боя. Всадники Скарлетта смело атаковали каре полковника Золотаренко, у которого не было пушек, благодаря чему кавалеристы и смогли достичь пехотных рядов. Английские всадники яростно теснили ряды пехотинцев, намереваясь прорвать их строй. Однако неустрашимость русских солдат и твердость их штыков оказались непреодолимым препятствием на пути английских кавалеристов.
К тому же пушкари соседнего каре помогли своим боевым товарищам. Быстро оценив положение соседей, они незамедлительно развернули свои орудия и принялись громить противника. Несколько залпов картечи нанесли такой урон британцам, что они предпочли отступить ради сохранения своих жизней.
Самой трудной была третья атака. Против русских выступили сардинцы и дивизия Фоше, присланная Пелисье для защиты Балаклавы. Генерал Моррис был убежден, что на этот раз они разгромят неприятеля, но у госпожи судьбы сегодня был другой фаворит, и она щедрой рукой высыпала горестные сюрпризы на голову неудачника.
Первый из них Моррис получил от итальянцев, которые, не выдержав непрерывного огня русских винтовок, сломали свой строй и стремительно бросились наутек, чем полностью смазали всю картину боя. Своим бегством солдаты Ла-Мармора не только открыли левый фланг французов. Их паника очень сильно повлияла на настроение солдат императора, продолживших свое наступление. Неизвестно, с какого расстояния генерал Лемурье дал приказ своим солдатам открыть огонь по врагу, но они не смогли выполнить его. Цепь стрелков, вооруженных скорострельными винтовками, ведя непрерывный огонь, наводила панический страх на пехотинцев врага. После каждого залпа смоленцев на землю падало огромное количество солдат.
Последнюю точку в отчаянном противостоянии человека и железа сыграли пушки, которые выкатили вперед русские канониры. Рискуя быть убитыми, они дали залп картечи по истерзанным французам, и тогда-то солдаты императора не посчитали зазорным показать врагу свои спины.
Только тогда, отбив эту последнюю атаку, Попов решил отправить радостную весть графу Ардатову, ибо не хотел обнадеживать своего командира преждевременной вестью об удачно выдержанном испытании.
Но к этому времени Михаилу Павловичу самому предстояло держать экзамен у грозного экзаменатора. Когда он прибыл на Федюхины высоты и узнал о гибели Реада, то приказал генерал-майору Еланину укрепиться на позиции, а сам, взяв батальон Каргопольского полка, устремился на помощь Штольцу.
Его появление на плато совпало с отражением атаки Бланше. Французские колонны, основательно поредевшие от сильного огня, не дошли до оборонявшихся цепей двадцати шагов, когда по приказу Штольца русские сами перешли в контрнаступление. Их атака была настолько сильна и неожиданна, что противник дрогнул и стал отступать по всему фронту.
Когда Ардатов прибыл на поле боя, русские пехотинцы, преследуя бегущего врага, ворвались в британский лагерь и полностью захватили его. Вне себя от радости Михаил Павлович хотел поздравить Штольца с победой, но оказалось, что поздравлять было некого. Ведя своих солдат в контратаку, генерал погиб в рукопашной схватке. Судьба зло посмеялась над графом. Он рассчитывал, что когда-то Штольц заменит его в случае ранения или смерти, а теперь ему самому приходилось заменять командира бородинцев.
Чтобы удержать слезы, готовые предательски выкатиться из глаз, Ардатов гневно вскинул голову и каменным голосом приказал стоящему рядом с ним адъютанту:
– Возьмите тело генерал-майора Штольца и отнесите его в безопасное место, – граф энергично взмахнул рукой в сторону Инкермана, а затем добавил: – И передайте там, что сейчас моя ставка здесь. Сражение выиграно, но до полной победы еще далеко.
Предчувствие не обмануло Ардатова: не прошло и полутора часов, как со стороны Сапун-горы появились новые колонны врага. На этот раз их вел сам генерал Пелисье, для которого этот сентябрьский день стал одним из самых черных дней всей его карьеры.
Когда пришли первые донесения от англичан, Пелисье принял действие противника за отвлекающий маневр, направленный на срыв нового штурма Севастополя. Последующее нападение русских на Федюхины высоты только подтвердило это предположение, и потому «африканца» не удивило это известие. Отправленных им подкреплений, по его расчетам, с лихвой хватило бы не только отбить атаки русских, но и вообще отбросить их за Черную речку.
Время шло, но вместо победных реляций от Фоше и Гербильона гонцы доносили о горестных неудачах: Гасфорт пал, русские по-прежнему угрожают Балаклаве, а Федюхины высоты временно отрезаны от основных сил. Встревоженный этими известиями, генерал Пелисье собрался двинуть против русских дивизию Ингленда, но в это время по ту сторону Килен-балки загрохотала артиллерия противника, и англичане не сдвинулись с места.
Прошло около полутора часов, прежде чем стало ясно, что это был только отвлекающий маневр. К этому времени обстановка в тылу союзных войск резко ухудшилось. Англичане засели в свои редуты и требовали немедленной помощи для отражения удара русских по Балаклаве. Без этой помощи они не удержат свою опорную базу. Наблюдатели с Сапун-горы докладывали, что французские знамена исчезли со всех трех Федюхиных гор.
Взбешенный этими известиями, генерал Пелисье решил лично направиться к высотам вместе с дивизией Бретона и тремя батальонами императорских гренадеров. Это были самые лучшие соединения во французской армии, именно с их помощью «африканец» собирался взять севастопольские бастионы. И вот теперь из-за нерасторопности и нерадивости своих подчиненных приходилось жертвовать этим сильным козырем ради спасения тылов.
– Я лично покажу, как надо воевать! – гневно воскликнул главнокомандующий в ответ на жалкий лепет неудачников об убийственном огне противника, вынудившем их бежать с поля боя.
Когда Пелисье подвел дивизии к Сапун-горе, то наблюдатели доложили генералу, что противник больше не наступает, а активно окапывается в захваченном лагере британцев.
Прильнув к окуляру подзорной трубы, Пелисье разглядел, что русские успели не только создать несколько земляных укреплений, но даже подвести к лагерю пушки. Это зрелище несколько успокоило Жан-Жака. Противник явно не собирался нападать на тылы союзников и ограничился захватом позиций на Федюхиных высотах. Но это угрожало планам на новый штурм Севастополя. Поэтому генерал решил выбить русских с Инкерманского плато, не дать им закрепиться на захваченных позициях.
Первыми пошли в наступление батальоны Бретона, каждый из которых имел именные флейты и барабаны, пожалованные Бонапартом за былые заслуги. Под звуки этих музыкальных инструментов, прославляя своего императора, французы уверенным шагом шли на врага. Сам Пелисье, глядя на их грозные и величественные ряды, полные мощи и достоинства, невольно залюбовался открывшимся его взгляду зрелищем.
– Ничто в мире не может остановить таких молодцов, – уверенно бросил «африканец» своей свите, но тут, словно в ответ на его слова, затрещали русские винтовки.
Не веря своим глазам, Пелисье вскинул подзорную трубу и увидел, как упали солдаты передовых шеренг, тогда как до врага было почти пятьсот шагов.
– Дьявол! – выругался француз и яростно погрозил кулаком противнику, сумевшему нанести удар по его солдатам со столь большого расстояния.
И вновь, словно услышав его слова, русские немедленно преподнесли ему новый сюрприз. Их ряды вновь окутались дымкой от выстрелов, а затем еще и еще.
Задыхаясь от гнева, Пелисье вновь прильнул к окуляру подзорной трубы, чтобы воочию убедиться в справедливости слов своих подчиненных. Русские действительно обладали новым оружием, которое значительно превосходило все стрелковое вооружение европейцев.
Изрыгая гневные проклятья на голову врага, Пелисье с ужасом смотрел, как гибнут его лучшие солдаты, не в силах отомстить за себя противнику. Генерал лихорадочно переводил взгляд со своих солдат на врага, и сердце его наполнялось отчаянием. Укрывшись за недостроенными брустверами, русские стрелки хладнокровно расстреливали медленно идущих французов, не неся при этом никаких потерь. Кровь застыла в жилах у бывалого командира, когда он мысленно подсчитал, сколько человек потеряют батальоны Бретона до того, как смогут открыть ответный огонь, каковы при этом будут потери русских и какой урон нанесут его солдатам вражеские пушки, надежно укрытые защитными щитами. Все это молниеносно пронеслось в сознании Пелисье, и он в отчаянии застонал. Русские позиции можно было взять, но при этом лишиться лучших солдат армии. Луи Наполеон не зря считал его лучшим генералом своей армии. Пелисье было достаточно всего нескольких секунд, чтобы оценить обстановку, и еще столько же на то, чтобы отдать приказ к отступлению.
– В тысяче лье от Парижа я не могу позволить себе рисковать последним козырем ради битвы за британский лагерь, – громко произнес генерал, почти повторяя слова Наполеона Первого, сказанные им во время Бородинской битвы.
Правильность принятого решения генерал смог полностью оценить только вечером, когда увидел рапорты с указанием количества потерь в этом сражении. Только одних убитых объединенное войско потеряло свыше шести с половиной тысяч человек. Менее десяти тысяч солдат числилось ранеными и пропавшими без вести, а также около тысячи человек попало в плен на Федюхиных высотах. Остальные смогли беспрепятственно отойти к главным силам.
Читая сухие строчки донесений, Пелисье только гневно вздыхал. Не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что с этого момента война с русскими приобрела совершенно иной характер. И что союзники теперь явно проигрывали.

Глава V. И снова высокая дипломатия

Беда никогда не приходит одна. Это общеизвестная истина. Но она всегда становится откровением для того, кого касается лично. В данном случае она коснулась лорда Пальмерстона, королевы Виктории, а заодно и всей Британской империи в лице главных держателей акций Ост-Индской компании. То, о чем они столь громко говорили и чем постоянно запугивали себя с марта 1801 года, свершилось. Точнее, свершалось прямо сейчас.
С того самого момента, как русский император Павел I отдал приказ атаману Платову о походе казачьего войска на Индию, англичане начали говорить, что русские угрожают их интересам на Востоке. Постоянно твердя о возможности вторжения в Индию орд диких казаков из-за хребтов Гиндукуша, сыны Альбиона убедили в этом даже самих индийцев, которые стали видеть в русских если не своих потенциальных освободителей, то, по крайней мере, друзей.
Действительно, раз белые господа только и делают, что говорят о постоянной угрозе с севера, значит, русские действительно могут перейти заснеженные горы и прогнать захватчиков со священной земли. С подобной логикой было трудно спорить, если учитывать, что так рассуждали люди, страстно желавшие сбросить со своей шеи чужеземных кровососов.
Чем больше англичане говорили о громких успехах русского оружия в Средней Азии, тем смелее в своих тайных помыслах становились индийцы. Британцы досаждали всем слоям Индии. Их ненавидели простые индийцы, которые, подобно муравьям, непрерывно трудились на необозримых полях страны ради прибыли чужестранцам. Их проклинали купцы, у которых британцы отняли возможность свободной торговли с третьими странами, принуждая покупать лишь одни британские товары. Ими были недовольны князья, по воле Ост-Индской компании лишившиеся своей прежней абсолютной власти над подданными.
С момента начала Восточной войны не один тайный посол от раджей Пенджаба отправлялся тайными тропами в далекий Оренбург с просьбой освободить страну от поработителей. И почти все они просили прислать грозных казаков, перед которыми так трепещут чопорные британцы. Того, что русские могут сесть на место англичан и начать править Индией, подобно британцам, у местных жителей даже не было в мыслях. Они хорошо знали менталитет своих северных соседей.
В течение года возмущение среди индийцев росло. Оно усиливалось пропорционально известиям об успешном продвижении на юг войск генерала Перовского. Чем ближе подходили к горам Гиндукуша русские войска, тем быстрее росла опара бунта, грозя в один прекрасный момент перескочить через край. К концу августа это брожение достигло своей критической точки, и было достаточно одной только искры, чтобы всколыхнуть истомившуюся в тревожном ожидании страну. И это произошло: 29 августа 1855 года восстали сипаи, наемные солдаты Ост-Индской компании.
Ради поддержания порядка на огромных территориях своих владений британские торговцы были вынуждены нанимать и вооружать солдат из числа местных жителей. Командовали этими подразделениями исключительно британские офицеры, охотно ехавшие в Индию за солидное жалованье, которое платила им компания. Оно не уступало обычному жалованью офицера британской армии при том, что войны в обычном ее понимании не было. Нужно было только следить за порядком и наказывать туземцев с помощью ружей и пушек, которым те могли противопоставить только кожаные щиты, пики и кривые сабли.
Разоренные непомерными налогами, индийцы охотно шли в наемную армию компании, которая гарантировала измученным людям стабильный заработок и завидное положение по сравнению с другими жителями Индостана. Впрочем, британцы не собирались просто так платить сипаям деньги. С помощью этого «пушечного мяса» они неуклонно расширяли свои владения, ведя непрерывные войны в землях Бирмы и Афганистана.
Поводом к восстанию сипаев стала банальная невыплата денег. Понеся большие убытки от сезонных ливней, компания посчитала, что «грязные азиаты» могут подождать, и задержала выплату жалованья за три месяца. Подобное решение было вполне обычной практикой белых господ в отношении своих наемников. И потому, когда один из солдат 34-го Бенгальского полка, стоявшего в Матхуре, обратился к своему командиру с жалобой на задержку жалования, это вызвало справедливый гнев белого сахиба. Взмахнув стеком, тот наотмашь ударил заступившего ему дорогу сипая и, пришпорив лошадь, проскакал мимо наглого просителя.
Лейтенант Блау поступил так, как поступил бы любой белый офицер, к которому туземец посмел обратиться с наглой просьбой. Каково же было его удивление, когда за его спиной неожиданно раздался выстрел и острая боль пронзила его левую ногу! Блау с большим трудом удержался на лошади, а когда обернулся, то с удивлением увидел сипая, державшего в руке дымящееся ружье.
Скандал был ужасным. Туземец, рискнувший поднять руку на белого господина, должен был быть предан смерти вне зависимости от того, кем он был. По приказу генерала Джона Херси индиец, покушавшийся на жизнь белого офицера, был схвачен и после короткого разбирательства приговорен к повешению. Приговор должен был привести в исполнение джемадар Ишвари Прасад. Но, к огромному изумлению генерала, он отказался подчиниться полученному приказу. Мало того, джемадар стал подстрекать к неповиновению своих товарищей, которые, однако, не рискнули пойти на открытый мятеж. Главной причиной этого было большое количество британских офицеров и сержантов, которые находились в этот момент на плацу и были при оружии.
Разгневанный Херси велел другим джемадарам арестовать мятежников, но никто из индийцев не согласился выполнить приказ. С угрюмыми лицами стояли они на плацу, отводя в сторону глаза, в которых сверкали искры праведного гнева. Поэтому приказ пришлось исполнять майору Скотту и капитану Гамильтону. С обоих мятежников были содраны погоны, а самих их отвели в помещение гауптвахты.
Утром следующего дня оба бунтовщика были повешены на глазах солдат полка, а сам полк был признан неблагонадежным и подлежал расформированию. В качестве дополнительного наказания туземцам генерал Херси аннулировал всю прежнюю денежную задолженность компании перед ними. Столь непродуманное поведение командира стало последней каплей, которая переполнила чашу терпения сипаев. Как ни боялись они гнева белых сахибов, угроза потерять свое кровное жалованье пересилила страх перед стеками офицеров. Усыпив бдительность британцев видимой покорностью, сипаи стали ждать удобного момента. И он настал.
Решив, что местным аборигенам был преподан достойный урок послушания, англичане проявили полную беспечность и не приняли никаких мер безопасности. На следующее воскресенье на базарной площади в Матхуре начались массовые беспорядки, закончившиеся поджогами несколько домов, принадлежавших европейцам. Одновременно с этим разбушевавшаяся толпа напала на находившихся в городе британских офицеров, которые вместе с семьями собирались сделать покупки на базаре. Все они были жестоко убиты, при этом нападавшие не делали исключения для женщин или детей. Всего на базаре погибло четверо мужчин, восемь женщин и столько же детей.
Едва стало известно о первом кровопролитии, как к восставшим присоединились сипаи расформированного полка. Они все еще находились в полковых казармах, а многие из них не сдали свое холодное оружие. В мгновение ока они напали на британских сержантов и офицеров, которые спокойно отдыхали или несли караульную службу.
Переступив запретную черту, индийцы принялись безжалостно мстить своим командирам за все прошлые обиды и унижения. Командиру полка, генералу Херси, лишь по счастливой случайности удалось ускользнуть из рук мятежников, к другим офицерам судьба не была столь благосклонна. Майор Скотт и капитан Гамильтон были схвачены бунтовщиками и под улюлюканье толпы повешены – так же, как были казнены два мятежных сипая. Вместе с ними были повешены и жены военных, на совести которых унижений и издевательств над сипаями было ничуть не меньше, чем у их мужей.
Как только бунтовщики завладели казармами, беспорядки полностью охватили весь город. Взбунтовавшаяся чернь бросилась грабить многочисленные склады и магазины Ост-Индской компании, спеша использовать выпавший им благоприятный случай. Вслед за складами и магазинами настала очередь контор. С торжествующими криками индийцы врывались туда, куда раньше заходили, смиренно кланяясь чиновникам компании, величественно восседавшим за своими полированными конторками. Для забитых туземцев они олицетворяли власть и могущество белых сахибов.
Еще не до конца веря в свою силу и в реальность происходящих событий, пугливо озираясь по сторонам, они торопливо выбрасывали на улицу всю конторскую документацию, спеша немедленно предать огню эти белые страницы. С огромной радостью глядели индийцы, как полыхали учетные книги ненавистных чужестранцев. Как языки пламени жадно пожирали многочисленные долговые расписки и прочие «кабальные бумаги», освобождая людей от власти «белых дьяволов», навсегда изгнанных из города.
Последними в Матхуре пали тюрьмы. Утолив жажду мести, восставшие наконец-то вспомнили о восьмистах заключенных, томившихся в местной тюрьме, большая часть из которых были должниками Ост-Индской компании. Разгоряченная толпа победителей играючи сломала главные тюремные ворота, ворвалась внутрь и с радостными криками принялась открывать тесные камеры и выпускать на свободу томившихся узников.
Во время этого восстания произошел довольно курьезный случай, который впоследствии породил массу слухов и легенд. Когда разбушевавшаяся толпа бросилась громить лавки заморских торговцев, несколько любителей погреть руки над чужим добром напали на палатку зажиточного армянского купца. Желая спасти свое добро, хитрый торговец стал пронзительно кричать, что он русский, и для убедительности стал трясти бляхой, на которой был выбит двуглавый орел.
Как ни странно, его крики и бляха оказали магическое действие на местных жителей. Сразу вокруг него собралась большая толпа народа, которая стала наперебой спрашивать купца, когда же русский царь пришлет свои войска против англичан, их общих врагов.
Армянин быстро смекнул, что его принимают за тайного русского шпиона, и постарался извлечь из этого максимальную выгоду. Торопливо мешая правду с ложью, напустив на себя важный вид, он сказал, что русские войска уже стоят по ту сторону Гиндукуша и непременно придут в Индию через несколько месяцев. Однако если господа сипаи желают, он готов немедленно отправиться к генералу Перовскому и ускорить приход русских полков.
Эти слова очень обрадовали индийцев, и «русскому шпиону» позволили беспрепятственно покинуть восставший город вместе со всем его скарбом. Стоит ли говорить, что уже на следующий день главной новостью среди местного населения стало известие о скором приходе русских войск, которые помогут сипаям прогнать британцев.
Весть о восстании в Матхуре моментально разлетелась по округе и спровоцировала выступления сипаев в Агре, Аллахабаде и Амбале. Везде солдат активно поддерживали простые люди. Почти во всех случаях британцы были захвачены врасплох, в результате чего более полутора тысяч подданных королевы Виктории так или иначе пострадали в этих событиях.
Так возникали спонтанные очаги восстания сипаев, пламя которых, подобно огромной волне, моментально разнеслось по всей территории Бенгалии и Пенджаба, вовлекая в мятеж все новые и новые толпы людей. Все больше сипаев, не желавших больше служить ненавистным колонизаторам, переходило на сторону восставших.
По иронии судьбы, именно 17 сентября толпы восставших сипаев вошли в Дели и подошли к дворцу Великого Могола, прося правителя, отстраненного Ост-Индской компанией от власти, стать их главой. Однако напуганный Бахадур-шах ничего не ответил на прошение народа. Он не рискнул открыто поддержать восставших, но и не осудил их действия. Заняв выжидательную позицию, он внимательно наблюдал за дальнейшим развитием событий.
Между тем мятежных выступлений в столице Индии становилось все больше. В течение дня восстание полностью охватило огромный город. Пришедшие в Дели сипаи вместе с жителями столицы нападали на европейских чиновников, владельцев магазинов, индийских христиан, беззастенчиво грабя их дома и имущество. На этот момент в городе находились три батальона бенгальской пехоты. Часть подразделений присоединилась к восстанию, другая часть воздержалась от активных действий, однако отказалась применять силу против восставших.
Воспользовавшись поддержкой со стороны гарнизона, пришедшие в Дели сипаи смело атаковали местный арсенал с намерением захватить находившееся там оружие. Комендант арсенала, полковник Мунро, вместе с восемью британскими офицерами попытался дать отпор бунтовщикам, открыв по ним ружейный огонь, но, увидев, что все их усилия были тщетны, приказал взорвать арсенал.
Выполнить это удалось только самому полковнику и двоим его помощникам. Они смогли взорвать один из двух пороховых погребов арсенала и поджечь склады с амуницией. Все остальные офицеры были убиты солдатами гарнизона, вовремя разгадавшими их намерения.
Мощный взрыв потряс здание арсенала, обрушилась его наружная часть, которая убила многих людей, находившихся в этот момент у его стен. Стоящие рядом дома были повреждены. Известие о взрыве порохового склада и массовой гибели людей сразу же привело к открытому восстанию всех сипайских подразделений, находившихся вблизи Дели.
Озлобленные коварством Мунро, индийцы принялись избивать в своих частях и соединениях всех британцев, для которых стало огромным счастьем унести ноги от своих подчиненных. Быстрые и решительные действия повстанцев позволили им захватить запасной пороховой склад компании с тремя тысячами баррелей оружейного пороха, находившийся вблизи Дели.
Столь решительные поступки сипаев подтолкнули Бахадур-шаха к более решительному поведению. Опасаясь, что повстанцы смогут в дальнейшем обойтись и без него, правитель Дели быстро позабыл о своем прежнем нейтралитете и торжественно объявил о своей поддержке восставших сипаев. Низложенный британцами император назвал это дело богоугодным и согласился возглавить народное восстание.
Уже 18 сентября Бахадур-шах созвал первый суд, который не созывался уже много лет. Выразив свою озабоченность гибелью в Дели европейцев, он призвал сипаев отпустить укрывшихся от резни в Башне Флагов мирных британцев. Это было незамедлительно выполнено, к огромной радости изнывавших от жажды и голода людей.
После этого жеста миролюбия Великий Могол заявил о своем согласии стать императором Индии и торжественно провозгласил восстановление своей монархии на территории всей страны. В знак этого торжественного решения в Красном форте Дели был спущен флаг Ост-Индской компании и поднят красный стяг, который сипаи сделали своим официальным знаменем.
Огромное количество народа, собравшегося на площади перед дворцом правителя, стало свидетелем этого исторического события. Но мало кто знал, что в это же самое время на север был отправлен специальный посланник Бахадур-шаха. Он вез письмо индийского правителя к генералу Перовскому с просьбой оказать незамедлительную помощь восставшим. Взамен правитель обещал вечную дружбу между двумя странами и большие преференции русским купцам.
Решение Великого Могола возглавить восстание в одно мгновение раскололо Бенгальскую армию, самую могучую из трех армий компании, на две неравные части. Из семидесяти пяти полков только пятнадцать сохранили верность компании или открыто не поддержали восставших, объявив о своем нейтралитете. Все остальные полки перешли на сторону повстанцев.
Если на севере восстание сипаев стремительно набирало силу, то на юге Индостана успехи были куда скромнее. В Бомбейской, второй по силе и численности армии, взбунтовалось лишь восемь полков, тогда как в самой южной, Мадрасской, армии на сторону мятежников перешли только два полка. В основном это объяснялось нежеланием князей юга Индостана подчиняться власти Бахадур-шаха, с которым у них имелись свои старые счеты.
Таковы были первые дни восстания индийских сипаев. Его возникновение во многом произошло благодаря успешным действиям на границе Индии генералов Перовского и Евдокимова.
Сообщение о восстании сипаев в Индии произвело в Европе эффект разорвавшейся бомбы. Случившийся переполох можно сравнить с ужасным лиссабонским землетрясением или со знаменитым лондонским пожаром. В одно мгновение столицу империи охватила сильнейшая паника, которой лондонцы во многом были обязаны своим газетам. Каждый день в прессе печатались леденящие душу обывателя подробности «зверского восстания» диких туземцев. Господа газетчики в красках описывали истории несчастных европейцев, которые гибли десятками и сотнями от ножей и палок взбесившихся азиатов. При этом достоверность изложенных фактов мало заботила господ издателей. Самое главное было повысить тираж газет и получить прибыль.
«Свободная пресса» не забывала косвенно обвинить в возникших беспорядках вездесущих русских шпионов, которые, несомненно, «стояли за спиной восставших». Правда, тут мнения британских газет несколько разделились. Одни издания упоминали о «русском следе» лишь вскользь, но зато для других это было само собой разумеющимся и самым важным фактом, и если «эти коварные возмутители» еще не пойманы, то только из-за попустительства администрации компании и «мягкости представителей короны».
Прямым следствием этих подстрекательных статей стало нападение разъяренной толпы на здание русского посольства. Умело разогретая ненависть охватила англичан, которые буквально запрудили всю улицу перед посольским особняком, выкрикивая оскорбительные лозунги против русских. Цивилизованные европейцы разбили камнями все стекла парадных окон, выбили двери, разгромили привратницкую и чудом не подо жгли само здание.
Русские, впрочем, не остались в долгу. Британское посольство в Петербурге не пострадало, поскольку подобной истерики в русской столице не случилось. Государь император отыгрался по-иному. Едва только произошел погром русского посольства, как уже на следующий день берлинские, венские и парижские газеты, состоящие на тайном содержании Петербурга, вышли с подробным отчетом о дикости островитян. Пощечина получилась очень хлесткой и унизительной – из-за того, что писали об этом союзники англичан по антирусской коалиции. Лондон, конечно же, бурно протестовал, но власти ничего не могли поделать, ведь свобода прессы считалась главным достижением европейской цивилизации.
Если простой люд реагировал на восстание сипаев метанием камней и распеванием патриотического гимна «Боже, храни королеву», то представители Сити сразу направились к лорду Пальмерстону, требуя от британского премьера незамедлительных действий для защиты своих интересов. Вот уже почти сто лет Индия была главным финансовым источником благополучия британского капитала, и ради его сохранения властители денег империи были готовы на все.
Впервые свое тайное могущество лондонский Сити проявил в XVI веке, когда оказал финансовую поддержку королеве Елизавете в борьбе с испанским королем Филиппом, чья империя была главным конкурентом британских торговых кругов. Именно их деньги помогли Елизавете одержать верх над Марией Стюарт в борьбе за престол, создать морской флот, разбивший «Непобедимую армаду», и послать корабли Дрейка в набеги на испанские колонии. Какие бы люди ни занимали британский престол в дальнейшем, вся их политика была тесно связана с защитой интересов английских купцов и банкиров.
Проявляя уважение к традициям, на встречу с британским премьер-министром, лордом Пальмерстоном, представители финансовых кругов отправили лорда Уорбека, равного ему по положению и давно состоявшего на денежном содержании Сити. Их встреча проходила за плотно закрытыми дверями, дабы никто не мог слышать, как высокий лорд честно отрабатывал свои деньги.
– Не буду скрывать, сэр Френсис, что положение в Индии очень напряженное, если не сказать критическое. Из всех крупных городов Бенгалии под полным контролем нашей армии находится лишь Калькутта. В остальных городах положение крайне нестабильное. Многие части, ранее объявившие о своем нейтралитете, поддержали бунтовщиков. Так, несколько часов назад пришло известие о том, что легкая бенгальская кавалерия в полном составе перешла на сторону повстанцев. Но есть и хорошие новости. Гуркхи отказались поддержать сипаев. Признание над собой власти Великого Могола противоречит их национальным принципам, – сдержанно говорил Пальмерстон своему собеседнику, стараясь одновременно сохранить достоинство и выказать почтение тем людям, что прислали лорда Уорбека. – Что касается юга страны, то положение там более стабильное, чем в Бенгалии и Пенджабе. Бомбей и Мадрас по-прежнему находятся в наших руках, и туземные полки признают над собой власть компании. Мятежные выступления в Мадрасской армии полностью подавлены. Восставшие полки разоружены и распущены по домам, дабы не нагнетать обстановку. В Бомбейской армии столкновения продолжаются, но малая численность бунтовщиков и их разобщенность позволяет надеяться на благополучное подавление восстания.
– Не стоит сильно обольщаться, сэр Генри, будто восстание скоро будет подавлено. Та легкость, с которой развалилась Бенгальская армия, говорит, что на туземцев нельзя рассчитывать. Не нужно быть великим провидцем, чтобы понять простую истину: для подавления восстания сипаев нужны полки нашей регулярной армии. Только они способны быстро сломить сопротивление индусов и навести порядок, – настойчиво заявил Уорбек, который сам когда-то служил в Ост-Индской компании. Именно поэтому он и был назначен переговорщиком.
– Я уже отдал первому лорду адмиралтейства все необходимые распоряжения. Завтра же наши корабли покинут Плимут и возьмут курс на Сингапур и Гонконг. Там находятся наши регулярные части, которые будут немедленно переброшены в Индию, – отвечал Пальмерстон своему собеседнику.
Но лорд Уорбек возразил:
– Этого мало, крайне мало, господин премьер-министр. Не забывайте, что повстанцы вооружены ружьями и пушками, а не саблями и копьями, как это было раньше. Тех сил, которые вы собираетесь отправить, будет явно недостаточно. Это я вам говорю как человек, знающий положение дел не понаслышке.
– Но мы больше ничем не можем помочь компании. Афганский эмир занят войной с Персией и не сможет ударить по сипаям, захватившим Пенджаб.
– К черту вашего эмира, сэр Генри! Я говорю о нашей армии в Крыму. Только с помощью их штыков можно будет быстро подавить восстание. В противном случае мы рискуем получить в Индии долгую и продолжительную войну, а это недопустимо! Каждый день восстания туземцев приносит нашей торговле серьезные убытки, и вам об этом хорошо известно.
– Я все прекрасно понимаю, лорд Уорбек, однако то, что вы предлагаете, совершенно невозможно. Удаление британских войск из Крыма будет означать признание нашего поражения в войне с русскими, – холодно возразил премьер, и каждая черточка его лица выражала негодование.
– Ах, бросьте, сэр Генри, – буднично произнес Уорбек. – По большому счету эта война уже нами проиграна. Два года мы воюем с русскими, и никаких особых достижений нет. Даже если император Наполеон возьмет Севастополь и уничтожит находящийся там флот, в чем я сильно сомневаюсь, это совершенно не то, на что мы рассчитывали, когда начинали эту войну с Россией. Надо честно признать, что, несмотря на все наши старания, нам не удалось добиться серьезного ослабления противника. Согласитесь с этим.
Это была горькая истина. Не желая ее признать, Пальмерстон угрюмо нахмурился, но все-таки продолжил разговор:
– Лично я глубоко убежден, что нам рано складывать оружие в этой войне. Поверьте, еще один год войны, и Россия рухнет к нашим ногам, подобно библейскому колоссу.
– Не стоит обманывать себя и вводить в заблуждение других, лорд Пальмерстон, – прервал своего собеседника посланник Сити. – Еще один год войны нам ничего не даст, кроме новых потерь. Двойное фиаско нашего флота в Балтийском море доказало нашу неспособность нанести разящий удар по Петербургу со стороны моря. А теперь наши осведомители докладывают, что император перебросил на юг все гвардейские полки столицы. Туда же после подписания союзного договора с Пруссией перебрасываются войска из Польши и Литвы. И теперь уже не русские опасаются нападения со стороны Австрии, а Вена в страхе трепещет перед Россией. Шведы колеблются, поляки накапливают силы. Черкесы разгромлены, а турки потеряли Карс. Боюсь, что при таком положении дел нас в Крыму просто задавят числом.
– Я очень уважаю вас как военного знатока, лорд Уорбек. Однако вы очень плохо разбираетесь в политике. Дайте нам еще один год войны, и шведы обязательно примкнут к нашей коалиции, а поляки восстанут. И не исключено, что в России вспыхнет новый бунт. Для этого нужно только время и новое финансовое вливание.
– Охотно вам верю, сэр Генри, ибо полностью признаю ваше политическое мастерство делать невозможное возможным. Да, не исключено, что спустя год все так и произошло бы, однако на данный момент у нас нет времени ждать. Индия охвачена огнем мятежа, и мы должны сделать все, чтобы как можно скорее потушить этот пожар. И для этого необходимо вернуть из Крыма наши войска.
– Это совершенно невозможно, лорд Уорбек! Неужели вы не понимаете, что подобными требованиями вы наносите огромный ущерб интересам Англии?! – гневно воскликнул Пальмерстон, вскакивая с кресла. Вслед за ним поднялся и посланец Сити. Этот аристократ с достоинством выдержал гневный взгляд премьера, а затем веско и хладнокровно проговорил:
– Я вас понимаю, господин премьер-министр, но они, – лорд сделал неопределенный жест за спину, – они не желают понимать, ибо несут непоправимые убытки от этого восстания. И они сделают все, чтобы сохранить свой капитал, сэр Генри. Все! И если вы будете упорствовать, то, поверьте мне, у них хватит сил и средств поменять вас на более сговорчивого человека. Мне крайне неприятно говорить вам об этом, но если я не получу вашего согласия, то они начнут действовать незамедлительно.
– Королева Виктория будет против преждевременного выхода наших войск из Крыма, – не сдавался Пальмерстон, обращаясь к своему последнему аргументу.
– Постарайтесь объяснить ее величеству, что когда горит крыша дома, в первую очередь спасают то, что важнее всего, а остальное – по мере возможности, – произнес Уорбек с уверенностью мэтра, познавшего все таинства жизни.
– А если она пригрозит своим отречением от престола? Возникнут народные волнения! Не забывайте, простые англичане очень любят свою королеву.
Лорд Уорбек только снисходительно развел руками и, выдержав поистине королевскую паузу, невозмутимо продолжил житейские нравоучения:
– Женщинам, сэр Генри, в отличие от государственных мужей, вполне свойственно совершать различные необдуманные поступки, равно как и слишком преувеличивать свое значение для большой политики. Вспомните, как по требованию Верховного совета единственная наследница престола согласилась выйти замуж за немецкого принца, хотя сама страстно желала соединить свою руку с рукой русского цесаревича Александра. Тогда ее величество вняла интересам империи. Не думаю, что теперь, когда у Британии есть законный наследник, она будет менее сговорчива. Ну, а если королева все же откажется от престола, это отзовется болью в моем сердце и только. Государственный муж обязан думать головой и верно служить интересам своей отчизны, а не предаваться чувствам, подобно молоденькой барышне.
– Вы ужасный человек, лорд Уорбек! – горестно произнес Пальмерстон, устало опустив руки.
– Ужасный? Ну, право, вы преувеличиваете, сэр Генри! Обычный представитель нашего сословия, стремящийся, как и все другие, обеспечить свое безбедное существование. – Аристократ одернул костюм и деловито произнес: – Итак, сэр Генри, в вашем распоряжении два дня для принятия окончательного решения. Если по истечении этого времени не будет отдан приказ о переброске войск в Индию, в парламенте против вас начнется настоящая война. И будьте уверены, вам припомнят все.
Лорд почтительно поклонился и неторопливо направился к выходу. Возле двери он остановился и, обернувшись, сказал:
– Не обижайтесь, дорогой Генри, но ваша война была изначально плохо подготовлена. Так бывает, когда ответственное дело поручают безответственным исполнителям. Таким, как лорд Реглан. Когда будете затевать новое большое предприятие, обращайтесь к настоящим мастерам своего дела. Всего доброго.
Как оказалось, лорд Пальмерстон был именно таким премьер-министром, который умел убеждать свою королеву в необходимости принятия того или иного непопулярного, но необходимого для Англии решения. Через день после доверительного разговора высоких сторон первый лорд адмиралтейства получил приказ о начале эвакуации британского экспедиционного корпуса из Крыма на кораблях королевского флота.
Но не только в Туманном Альбионе в это время бушевали горячие споры и яростные интриги. Франция тоже не отставала от своего островного соседа. Последние неудачи французского оружия заметно снизили былую популярность императора у простых французов. Но тот хорошо знал средство, способное быстро вернуть расположение столичного общества.
Все последние дни император старался как можно больше бывать на публике. В сопровождении почетного эскорта, состоявшего из двадцати всадников, одетых в пышные, расшитые золотом мундиры, Луи Наполеон почти ежедневно проезжал по улицам столицы в открытой карете. Удобно устроившись на сиденье, он приветливо махал народу рукой всякий раз, как слышал радостные крики зевак: «Вив Император!» Может быть, эти крики организовывали специальные агенты тайного департамента полиции, а парижане просто подхватывали их? Неизвестно, но действовал этот нехитрый прием безотказно.
Однажды свидетелями такого акта общения французского императора со своим народом довелось стать двум малоприметным мужчинам, которые затерялись среди взбудораженной толпы парижан, приветствующих эскорт Бонапарта. Их встреча с императором произошла совершенно случайно, хотя в жизни этих двух людей случайностей, как правило, не бывало.
– Теперь вы сами видите, месье Шомбер, реалистичность моего плана, – почтительно сказал один из них, по выговору эльзасец. Он являлся тайным резидентом венской разведки, в его обязанности входило выполнять различные грязные поручения. В настоящий момент он курировал Феличе Орсини, усердно готовившего покушение на Луи Наполеона.
Тот, к кому были обращены слова резидента, не торопился ответить. Колючим взглядом он пристально рассматривал проплывавший мимо них императорский кортеж, пытаясь оценить, насколько успешным будет готовившееся бомбометание. Как только последние всадники эскорта скрылись за поворотом, он произнес:
– Вынужден признать, господин Кляйн, что при таких условиях ваш план предпочтительнее, чем тот, что мы рассматривали ранее.
Прозвучавшие слова были для Кляйна наивысшей похвалой, ведь говоривший их всегда выступал не за бомбу, а за пулю или кинжал.
– Я рад, что вы согласились с моим предложением, господин Шомбер. Один удачный бросок сможет полностью разрешить многие наши проблемы.
В ответ Шомбер промолчал, посчитав, что разговаривать о государственных делах на людной парижской улице – непростительная глупость. Но он убедился в правоте Кляйна.
Положение Австрии в последнее время значительно осложнилось. Если раньше австрийцы могли открыто угрожать России вторжением, то теперь положение дел изменилось с точностью до наоборот.
Союзный договор между Россией и Пруссией, а также демонстративно придвинутая к австрийской границе армия короля Вильгельма – все это вызывало у Вены болезненное предчувствие удара в спину. Одновременно с этим новые русские полки стали прибывать в Подолию из Польши и Прибалтики. Подобные действия соседей вызвали сильную дрожь и тихую панику среди австрийского генералитета. К двойному удару Австрийская империя была не готова.
Наполеон вел закулисные игры с королем Сардинии. Великобритания давила на Вену, требуя от императора Франца Иосифа открыть войну с Россией или пропустить французские войска в Польшу. От всего этого Австрию лихорадило, вот почему во французской столице появился господин Шомбер.
– Скажите, Кляйн, а если наши планы потерпят неудачу и господин метатель окажется в руках французской полиции? Что будет тогда? – спросил Шомбер, неторопливо идя по булыжной мостовой. – Не приведет ли эта ниточка сыщиков к нам? Вы подумали о возможных последствиях?
– Не беспокойтесь. Орсини связан только со мной, считает меня французским анархистом, ненавидящим Вторую империю. Я же собираюсь исчезнуть из Парижа сразу после покушения, вне зависимости от успеха или неудачи нашего дела. Кроме того, взрывчатка, которой будет начинена бомба метателя, изготовлена в Британии. Это сильно запутает дело и наверняка вызовет большой скандал среди союзников. Даже если наш объект уцелеет, трения между Парижем и Лондоном будут только нам на руку.
– Приятно иметь дело со столь осмотрительным человеком, – похвалил Кляйна гость, – ну что же, осталось выбрать место и время. Нас очень торопят.
– Что касается времени и места, то я точно знаю, где будет наш клиент двадцать шестого сентября.
– Охотно послушаю ваши аргументы, но в более подходящей обстановке, – молвил Шомбер, и оба господина двинулись на конспиративную квартиру.
Кляйн оказался провидцем. В указанный им день французский император действительно покинул свой дворец и отправился в Оперу, где намечалось торжество, посвященное памяти победы императора Наполеона I в битве под Йеной. Эльзасец, готовивший покушение, ловко использовал страсть племянника к памятным датам своего великого дяди.
В назначенный час, придерживая под полой просторной куртки объемистый сверток, итальянский карбонарий терпеливо ждал часа возмездия. Пылкий южанин был точно убежден, что смерть императора послужит на благо его многострадальной родине, разрываемой двумя хищниками: австрийцами и французами. Так говорили те люди, что помогли Орсини нелегально проникнуть из Италии во Францию. Так говорил его идейный товарищ, эльзасский анархист Штефан Груббе, который оказал ему неоценимую помощь в создании метательной бомбы и узнал точное время и место движения императорского кортежа.
Все шло, как было намечено заговорщиками, но в их план неожиданно вмешалась погода. После обеда небо над Парижем затянули свинцовые тучи, из которых брызнул мелкий и нудный дождик. Он, конечно, не мог заставить французского императора отменить запланированное торжество, но вынудил пересесть из открытой коляски в тяжелую карету.
Медленно и неторопливо приближался почетный эскорт к тому месту, где ждал итальянский карбонарий. Моросящий дождь сильно проредил толпу парижан, пожелавших приветствовать своего императора, чем очень помог Орсини. Стоя в нескольких шагах от мостовой, он был едва прикрыт редкой цепью любопытных парижан и мог действовать совершенно свободно.
Как только императорская карета стала наплывать на итальянца, он стремительно распахнул полы куртки и резким броском метнул свой сверток в цель. Виновато было волнение или отсутствие тренировки, но бомба полетела не в застекленную дверцу кареты, за которой виднелся лик французского правителя, а по какой-то замысловатой траектории пошла несколько вверх и угодила в правый верхний угол экипажа. Раздался ужасный взрыв, и все вокруг заволокло клубами черного дыма.
Когда ветер развеял дымовую завесу, людскому взору предстала ужасная картина. Парадная карета императора очень сильно пострадала. Взрывом снесло крышу и всю переднюю часть. Было убито два кучера, чьи окровавленные тела валялись по разные стороны от кареты. Серьезные ранения получили два кавалериста, ехавшие впереди императорского экипажа. Однако все взоры парижан были обращены внутрь поврежденной кареты, где заметно было лишь какое-то слабое движение.
С замиранием сердца следили взволнованные зрители, как подбежал конвойный офицер, дрожащими руками ухватился за каретную дверь, вдавленную взрывом внутрь салона, и выдернул ее на мостовую. Вместе с ней на землю рухнуло чье-то окровавленное тело, в котором мало кто смог с первого взгляда опознать главного шталмейстера императорского двора Людовико Моро. Тело его было сильно изуродовано, только бледное лицо с широко раскрытыми глазами оказалось нетронутым.
Крик ужаса пронесся по рядам зевак, с огромной скоростью прибывавших к месту событий. Внутри кареты бесчувственно лежали три тела, а вся ее белая обивка была залита кровью.
– Помогите мне! – крикнул конвойный своим товарищам, и они стали осторожно расплетать клубок человеческих тел.
Первым из кареты был извлечен военный министр со скальпированной раной головы. Несмотря на рану, министр был жив и издавал жалобные стоны. Затем из кареты было извлечено бездыханное тело самого Наполеона.
Моментально раздались крики:
– Убит! Император убит!
Вся одежда французского императора была залита алой кровью, а руки его безвольно свешивались вниз, когда конвойные осторожно переносили его в сторону от взрыва.
Все внимание парижан было приковано к фигуре Наполеона, мало кто обратил внимание на третье, женское, тело, которое конвойные торопливо закрыли плащом. Дама, казалось, была мертва, а простому люду знать ее личность было совершенно ни к чему.
Террорист, метнувший бомбу в императора, не бежал, как делают простые убийцы, свершив свое подлое дело. Нет. Подтверждая статус террориста, он остался на месте, дабы все знали человека, поднявшего руку на священную монаршую особу.
Подскочившие конвойные мигом скрутили ему руки и пригнули голову, но, даже находясь в столь неудобном положении, Орсини с торжеством смотрел на деяние своих рук. Всего в нескольких шагах от него лежали окровавленные тела его жертв. И вот среди них главный угнетатель и враг великой Италии, Луи Бонапарт.
Задержанного конвойные увезли с места преступления самым первым, опасаясь, что рассерженная толпа прямо здесь устроит расправу над убийцей императора. В префектуре полиции, следуя кодексу террориста, Орсини назвал себя и то политическое движение, которое он имел честь представлять. Он также признавался в покушении на императора и брал на себя всю ответственность за содеянное. Больше полицейские не смогли выудить из него ни слова. Европейские террористы не выдавали своих сообщников.
Орсини, правда, недолго наслаждался славой цареубийцы. Вскоре выяснилось, что император Наполеон жив. Взрывом бомбы его лишь контузило, а осколки стекла сильно поцарапали кожу. Наполеон получил травмы живота и груди, но они не были опасны для его здоровья.
К всеобщему удивлению, остался жив и военный министр, чья кровь окрасила одежду императора и ввела парижан в заблуждение относительно смерти Бонапарта. Невредимой оказалась и таинственная дама, которая от страха лишилась сознания, а затем все время смирно лежала под плащом, желая сохранить свое инкогнито.
Сразу после покушения из Оперы в Тюильри примчался к раненому брату герцог Кавур. Только ему мог доверить французский император на время своей болезни заботу о судьбе страны, а также об императрице Евгении, ожидавшей первенца императорской династии.
Так была перевернута важная страница истории Франции.

Глава VI. Когда мы были на войне

Командующий Дунайской армией фельдмаршал Паскевич неторопливо перечитывал последние донесения своей разведки. Былые раны мешали князю Варшавскому лично проводить рекогносцировку поля будущего сражения. Но великолепная память позволяла старому воину свободно обходиться без карты.
Готовясь выполнить волю императора и форсировать Дунай, фельдмаршал сразу же решил переправлять войска в районе Измаила. Данное место позволяло проникнуть в турецкие владения, минуя территорию дунайских княжеств. Именно такое условие поставил государь император. Вступление русских войск на земли Валахии и Молдовы во время прежней кампании вызвало бурный протест Вены и угрозу удара по русским войскам со стороны австрийской армии.
Теперь же, желая парализовать стоящую на Дунае главную армию турецкого султана, Николай приказал Паскевичу наступать на врага именно через Болгарию. Тогда противники России не смогли бы вновь «разыграть австрийскую карту».
Переправа через Дунай в этом месте не сулила русским войскам большой стратегической выгоды. В районе Нижней Добруджи все пространство между морем и Дунаем было перегорожено многочисленными линиями турецких укреплений. Они прочно прикрывали тылы Рущука и Силистрии, главных крепостей султана на болгарском берегу Дуная. Именно поэтому в прошлом году русская армия провела переправу через Дунай в районе Галаца и Браилова, тогда как в районе Измаила была лишь имитация действия. Тогда Паскевичу удалось быстро выйти к Силистрии и начать осаду этой стратегически важной крепости.
На этот раз старый фельдмаршал собирался форсировать Дунай несколько выше Измаила. Там русло реки было уже, а русский берег полностью покрыт густыми зарослями камыша, позволяющими скрыто сосредоточить там войска. Желая знать все, что творится на противоположном берегу, Паскевич в течение нескольких дней регулярно забрасывал в тыл противника пластунов, которые отлично справились со своей задачей.
Согласно полученным сведениям, турки не ожидали активных действий со стороны русских. Командующий турецкой армией на Дунае, Мурад-паша, был полностью уверен, что гяуры не решатся атаковать земли блистательного султана Порты. Лето, самое благоприятное время для возможного наступления, уже прошло, и только безумец решится начинать боевые действия осенью.
По долгому опыту войн с северным соседом турки заметили, что русские всегда действовали по одному и тому же принципу. Перейдя Прут, они двигались к дунайским переправам в районе Силистрии или Рущука, а, взяв эти крепости, через всю Болгарию шли на Адрианополь. Так было в каждую войну с неверными, и Мурад-паша не видел никаких причин ожидать чего-то иного.
Конечно, тайные соглядатаи доносили паше, что вблизи Измаила появляются русские полки, но так было и прошлой весной, а переправился противник в другом месте.
– Нет, Селим, – убежденно говорил паша командиру пехоты, – гяуры стремятся обмануть нас, демонстрируя свою активность у Измаила. И все их действия имеют одну цель: удержать здесь как можно больше наших солдат, пока Омер-паша угрожает им на Кавказе.
Я уже получил от великого визиря Юсуфа фирман султана с требованием отправить на Кавказ часть наших сил, застоявшихся без дела на берегу Дуная. Транспортные суда уже прибывают в Констанцу, чтобы взять на борт корпус янычар и перебросить их в Батум. С их помощью Омер-паша непременно возьмет Тифлис, заставит русских снять осаду с Карса, а потом, с помощью Аллаха, и вовсе вышвырнет их с Кавказа.
– Возможно, не стоит торопиться отправлять на Кавказ наших лучших воинов. Пошлем берберов, албанцев или боснийцев, а янычар оставим здесь, на Дунае, – осторожно предложил начальник пехоты, но Мурад отверг этот совет.
– Визирь приказал дать Омер-паше наших лучших воинов, и тот их получит, – непреклонно произнес командующий. – Мы и так потеряли здесь много времени впустую, ожидая нового наступления Дунайской армии русских. Хотя с самого начала было ясно, пока идет война в Крыму, они вряд ли попытаются вновь форсировать Дунай. Перебрось мы хотя бы треть наших сил на Кавказ весной или в начале лета, эти земли полностью вернулись бы под власть нашего блистательного султана. Теперь нам надо хотя бы частично наверстать столь глупо упущенные возможности.
– А если… – начал было говорить Селим, но паша прервал его:
– Я знаю, что ты скажешь, Селим. Что албанцы и боснийцы не вполне надежны, а храбры только против мирного населения. Ты считаешь, что, отдавая корпус янычар, я сильно ослабляю оставшуюся армию. Так?
Начальник пехоты промолчал, по его лицу было видно, что паша абсолютно правильно угадал ход мыслей своего помощника.
Паша, выждав паузу, продолжил:
– Знаешь, в общем, ты прав. Но я твердо верю, что на этот раз мы сможем одолеть нашего давнего врага. Сегодня за нашими спинами открыто стоят сразу две великие европейские державы, чего раньше никогда не было. Благодаря мудрым рекомендациям нашего главного военного советника, генерала Конроя, прошлым летом мы выкинули русских за Дунай, хотя многие очень сомневались в неприступности стен Рущука и Силистрии и прочности наших укреплений в Южной Добрудже.
Слушая слова своего командира, Селим мог привести в ответ много контраргументов по поводу мудрых советов англичанина и надежности турецких укреплений, однако не пристало бею пехоты спорить с бунчужным пашой. Селим только покорно склонил голову перед Мурад-пашой, признавая истинность сказанных слов. Спорить с начальством на Востоке опасно, даже если ты хоть в чем-то прав.
Госпожа судьба часто сдает свои карты столь замысловатым пасьянсом, что человеку трудно понять: это простая случайность или же насмешка ветреной дамы. Так случилось и с Мурад-пашой. Русские начали свое наступление ровно через два дня после того, как корпус янычар стал грузиться на транспортные корабли в Констанце.
Чтобы ввести неприятеля в заблуждение, за два дня до наступления дивизион полковника Зурова в нескольких местах играл сигнал к атаке и сосредотачивал перед турецкими батареями большое количество лодок. Одновременно с этим, русские артиллеристы проводили кратковременный обстрел турецких береговых укреплений, нанося им различные повреждения.
Мурад-паша и его английский советник, генерал Конрой, расценили это как отчаянную попытку Паскевича не допустить отправку янычар на Кавказ, задержать их на берегах Дуная.
– Русские шпионы хорошо работают прямо у вас под носом, – досадливо фыркал британец. – Не успели ваши янычары отправиться в Констанцу, как об этом уже стало известно врагу, и он всеми силами старается воспрепятствовать этому. Надо немедленно навести порядок в приграничных селах. Именно оттуда русские узна ют все, что творится на нашем берегу.
– Не волнуйтесь, господин генерал. Завтра же я отдам приказ своим албанцам как следует прочесать все приграничные селения, и уверяю вас, что у тех, кто уцелеет, очень долго не будет желания сотрудничать с гяурами.
Утро двадцать пятого сентября на берегу Дуная опять началось с движения русской конницы, громких сигналов к атаке, подготовки лодок для переправы и обстрела из пушек противоположного берега. Привыкшие за эти дни к подобным действиям противника турки даже не открывали ответного огня, терпеливо ожидая, когда настырный враг угомонится. Затишье наступило ровно через два часа, обрадованные солдаты стали дружно расходиться по палаткам, с твердой уверенностью, что на сегодня ничего нового больше не будет. Оставшись в лагере, они завидовали своим товарищам, которые по приказу паши отправились грабить близлежащие села.
Когда в четыре часа дня с русского берега вновь загрохотала пушечная канонада, турки не придали этому большого значения.
– Русский паша решил пожелать нам приятного аппетита перед ужином, – объясняли острословы, вызывая дружный смех среди сослуживцев. Однако время шло, а пушки противника не собирались успокаиваться. Наоборот, их голоса становились все громче и громче, а число ядер, перелетевших через Дунай, – все больше и больше.
Через час после возобновления обстрела русская пехота, до этого умело скрывавшаяся в густых зарослях прибрежного камыша, бросилась к своим лодкам и стала стремительно переправляться через Дунай. Часовые противника слишком поздно заметили смелые действия русского десанта. Когда подняли тревогу, флотилия челнов уже приставала к турецкому берегу.
Медленно, очень медленно оживали турецкие батареи, подвергавшиеся все это время обстрелу русских пушек. Когда же они заговорили во всю свою силу, то оказалось, что десант противника уже благополучно высадился на их берегу. Отправив пустые лодки за подмогой, командир ударной группы полковник Москалец быстро построил солдат в боевой порядок и, выслав впереди себя цепь застрельщиков, стал приближаться к передней линии обороны противника.
Уверенность турок, что русские не посмеют форсировать Дунай сегодня, была столь велика, что они даже не позаботились поставить часовых перед своими траншеями. Не желая подвергать свои жизни опасности, они отошли в глубокий тыл, куда не долетали русские ядра и бомбы. Поэтому первая линия обороны была захвачена солдатами Могилевского полка почти без боя. Турки обнаружили свое присутствие, лишь когда могилевцы направились к редуту в Исакче, главному пункту обороны. Здесь русский десант был остановлен плотным оружейным огнем противника.
Не сумев предотвратить высадку неприятельского десанта, турецкие батареи некоторое время вели сумбурный, хаотичный огонь по русскому берегу, стреляя исключительно по площадям, а не по целям. Их огонь стал более осмысленным, когда наблюдатели заметили, что русские саперы приступили к наведению понтонного моста и начали выстраивать в широкую линию связанные между собой особые лодки.
Решив, что пехотинцы полностью остановлены, Мурад-паша усмотрел главную угрозу в русском понтонном мосту и приказал разрушить его любой ценой. Турки стали лихорадочно обстреливать противоположный берег из всех орудий, стремясь помешать русским саперам в наведении переправы.
В течение всего оставшегося светового дня турецкие ядра непрерывно падали на русские предмостовые укрепления, но не помешали саперам генерала Кремера выполнить приказ фельдмаршала Паскевича. Несмотря на грохочущую и свистящую смерть, саперы упорно подводили к переправе очередной пролет понтона, крепко привязав его веревками к уже созданной конструкции.
Их мужественную работу прикрывали своим огнем полковые батареи, ведя с вражескими пушкарями огневую дуэль. Своим метким огнем русские артиллеристы постоянно заставляли замолкать то одно, то другое вражеское орудие на противоположном берегу реки.
Пока турки были заняты борьбой с наведением понтонной переправы через дунайскую стремнину, русские сумели на лодках незаметно переправить на противоположный берег два батальона Тобольского полка под командованием генерал-майора Ушакова вместе с шестью орудиями. Едва только русские пехотинцы ступили на вражеский берег, как сразу же устремились во фланговую атаку на прибрежные батареи турок.
Главной ударной силой русского десанта были стрелки, вооруженные штуцерами, которые, находясь вне зоны поражения вражеской картечи, своим огнем могли беспрепятственно выбивать орудийную прислугу. Турки мужественно держались под градом русских пуль, по нескольку раз заменяя погибших бойцов в орудийных расчетах. Едва только солнце село за горизонт, как воины Мурад-паши моментально прекратили обстрел понтонного моста и отошли к прибрежным возвышенностям, где у них находились редуты.
После отступления врага работа по наведению моста продолжилась с удвоенной силой, но, как ни старались саперы, к утру следующего дня переправа еще не была готова. Виной тому была высокая волна в водах Дуная, затруднявшая понтонные работы. Это, однако, не помешало русским за ночь на лодках и паромах переправить через строптивую реку большую часть своей пехоты и треть артиллерии. Мост заработал только утром 27 сентября, когда через него двинулись тяжело нагруженные обозы.
К этому времени турки уже были выбиты из Исакчи генералом Ушаковым, штурмовавшим турецкие позиции на рассвете следующего дня. Под сильнейшим штуцерным огнем врага русские солдаты атаковали вражеские укрепления с двух сторон и, несмотря на большие потери, все же смогли взойти на вал и выбить врага из редута.
Турецкие боснийцы и албанцы были хорошими бойцами, пока сидели в траншеях, но едва только они завидели перед собой русские штыки, как разом бросились наутек, не обращая внимания на крики своих командиров.
Старый фельдмаршал был очень доволен столь успешным развитием событий первого дня и поспешил ввести в дело свои главные силы. Уже к середине дня в направлении Мачина и Тульчина, двух опорных пунктов турок на Дунае, двинулись колонны пехоты и артиллерия. И везде им сопутствовал успех.
Напуганные угрозой нападения врага с тыла, турки в панике отходили к Гирсово, за которым находились добрудженские укрепления. Подхватив свое имущество и оружие, солдаты султана торопливо отступали на юг, шли без устали днем и ночью, стремясь спасти свои жизни от страшных казаков. С тоской глядели вслед бегущей налегке пехоте пушкари, чьи тяжелые и неповоротливые орудия не позволяли им столь же быстро бежать.
Их опасения были не напрасны. Едва только была построена переправа через Дунай, как вдогонку за врагом бросились драгуны полковника Зурова и донские казаки. С пиками наперевес и саблями наголо они внезапно возникали перед оторопевшим противником и, обрушившись на него всей своей мощью, бились с солдатами Мурад-паши до полного их истребления.
Все, до кого только дотянулось казачье копье или драгунская сабля, погибали в страшных мучениях, успев перед смертью проклясть своих беев и беков, отправивших их воевать под знамена Блистательной Порты. Причина столь необычной для русских солдат жестокости крылась вот в чем: прежде чем пуститься на врага, кавалеристы проезжали мимо прибрежных селений и видели дела рук турок.
Хитрый Паскевич специально приказал двинуть конницу через те села, которые сильнее всего пострадали от бесчинств албанцев и боснийцев.
– Злее будут, – говорил старый фельдмаршал и был прав. От той ужасной картины, что предстала перед глазами драгунов и казаков, кровь стыла в жилах и сердце яростно трепетало от негодования.
– Неужто люди сделали это?! – возмущенно переспрашивали друг друга всадники, с ужасом и отвращением глядя на многочисленные окровавленные тела деревенских жителей, нещадно порубленные турецкими солдатами, и сами же себе отвечали: – Нет, то сделали звери в людском обличье. Так поступим же с ними, как они этого заслуживают!
Вот что гнало вперед драгунов и казаков лучше всякого приказа фельдмаршала Паскевича, и горе было тому, кто попадался им на глаза с украшением на шапке или на одежде в виде отрезанного человеческого уха (подобным образом славные солдаты Мурад-паши вели счет своим победам над беззащитным христианским населением).
Два дня и две ночи шло преследование стремительно отступающего врага. Русские и турки соревновались друг с другом в проворстве: кто первый выйдет к добруджинским укреплениям. Многим солдатам Мурад-паши во главе с корпусом янычар удалось благополучно добежать налегке до спасительной цепи траншей и редутов. Там, вновь обретя уверенность в собственных силах и позабыв свой вчерашний страх, турки принялись громкими криками поносить своих преследователей, из рук которых еле-еле сумели ускользнуть.
Другим воинам турецкого паши повезло куда меньше. Лишь малая часть из них попала в плен к русским солдатам, сохранив свои жизни. Все остальные умерли. Особенно не повезло тем из аскеров, кто попал в руки местных жителей. Узнав о наступлении Паскевича и бегстве турок, жители Добруджи стали стихийно образовывать партизанские отряды и нападать на разрозненные части воинства Мурад-паши, желая свести счеты с оккупантами. Результатом их действий были головы солдат султана, насаженные народными мстителями на колья у въезда в их деревни и села. Зрелище было, конечно, ужасным и отвратительным, но оно, подобно зеркалу, отражало нравы того времени.
К турецким укреплениям русские войска вышли в последний день сентября. И остановились, выполнив свою главную задачу. Благодаря удачному наступлению старого фельдмаршала Мурад-паша не только не смог отправить янычар на Кавказ в помощь Омер-паше, но и потребовал себе дополнительного подкрепления в десять тысяч человек для удержания врагов султана на северном рубеже обороны Османской империи. Генерал Конрой поддержал требование паши, и последние резервы Стамбула покинули столицу.
Как и предполагал император, вторжение русских войск в Добруджу не привело к новому военному противостоянию с австрийцами. Вена ограничилась лишь вялым напоминанием о нейтральном статусе дунайских княжеств, который делает невозможным присутствие русских войск на их землях. В ответ австрийский посол получил твердое заверение канцлера Нессельроде в полном соблюдении Петербургом статуса княжеств. На том все и закончилось, к огромному разочарованию англичан, продолжавших даже в трудное для себя время неустанно плести интриги против России.
Весть об успешных действиях фельдмаршала Паскевича застала государя Николая Павловича в «стольном граде Киеве». Желая вдохновить своим присутствием войска действующей армии, император оставил златоглавую Москву и на специальной галере в сопровождении небольшой свиты двинулся вниз по Днепру, как некогда его венценосная бабка, императрица Екатерина. Как ни уговаривали императора придворные доброхоты остаться в Москве, Николай был неумолим.
– Я перестану уважать себя, если задержусь здесь дольше необходимого. В своих письмах к севастопольцам я постоянно писал, что непременно побываю у них.
Теперь же, когда к этому нет никаких препятствий, моя совесть не позволяет мне быть лицемером перед своими подданными и бездействовать, прикрываясь выдуманными причинами.
Вслед за самодержцем российским на юг непрерывным потоком двигались полки, ранее стоявшие в Прибалтике и под Петербургом. Время тревожных ожиданий британского десанта закончилось, и теперь все силы русской армии устремились в Крым, где решалась судьба этой войны.
Киев встретил монарха торжественным перезвоном всех своих многочисленных колоколов. Празднично гудели колокола древней Печерской лавры во главе с Успенским собором. Им вторили Андреевская и Десятинная церковь, церкви Подола и Дарницы, вознося весть горожанам о прибытии императора.
Властно и величественно приветствовал своего далекого потомка сам легендарный Владимир Красно Солнышко. Его статная фигура, недавно установленная по приказу императора на высокий гранитный постамент, гордо возвышалась над неторопливыми водами седого Днепра. Подобно грозному и неусыпному стражу, наблюдал креститель Руси за прибывшими по реке гостями.
Царь вместе со своей походной свитой остановился в лавре, как это некогда сделал император Петр Великий, направляясь к Полтаве на битву с Карлом XII. Отстояв в Успенском соборе молебен о даровании победы русскому оружию над неприятелем, царь принял приглашение монахов отобедать в монастырских покоях.
– Мой пращур Алексей Михайлович сражался с польским королем. Мой прадед Петр Алексеевич бился со шведским королем. Моя бабка Екатерина Великая громила армии турецкого султана. А мне приходится воевать сразу с двумя правителями: английской королевой и ее премьер-министром, – шутливо говорил император, сидя за трапезным столом лавры рядом с киевским митрополитом.
– Государь позабыл назвать еще французского императора, турецкого султана и сардинского короля, – быстро поправил Николая один из сотрапезников, явно желая польстить царю, но тот с ним не согласился.
– Эти правители и мизинца англичан не стоят. Куда им против вредности и коварства британцев, для которых уничтожение России стоит на первом месте, – со вздохом молвил Николай и вдруг неловким движением руки опрокинул на пол кружку с поданной ему монахами медовухой. За столом сразу наступило гробовое молчание. Никто не знал, что сказать, ибо пролитие медовухи считалось дурным знаком.
От смущения Николай сразу пошел красными пятнами, но тут в дело вступил один из монахов лавры. Вскочив с места, он радостно воскликнул:
– Вот так, как эту кружку, государь сбросит наших заклятых врагов в Черное море!
Эти слова разом развеяли тревожное напряжение за столом, и, словно в подтверждение этого пророчества, через час государю была доставлена реляция Паскевича об успешном форсировании Дуная. Узнав радостную весть, киевский губернатор предложил Николаю Павловичу дать торжественный прием, но получил от императора твердый отказ.
– Не настало еще время праздновать, – коротко молвил царь. Обрадованный победой Паскевича, он вечером следующего дня отбыл в Екатеринослав, любимое детище легендарного князя Потемкина, чья преждевременная смерть не позволила этому городу стать третьей столицей России.
Выбирая «южную Пальмиру» в качестве своей временной ставки, Николай преследовал вполне определенные цели. Во-первых, не побоявшись оставить Петербург в то время, как союзный флот упрямо бороздил воды Балтики, он наглядно демонстрировал недругам полную уверенность в своих силах.
Во-вторых, присутствие государя императора рядом с театром боевых действий вселяло твердость и решительность в сердца его подданных, растерявших эти душевные свойства за время первых военных неудач. Ну и, в-третьих, нахождение царя на юге страны, по мнению графа Ардатова, заставит живее «крутиться» губернаторов, через чьи земли проходят дороги, связующие Крым с остальной частью страны.
Состояние дорог было ужасным, несмотря на специальный указ царя, изданный год назад. По этой причине Крымская армия с самого начала боевых действий испытывали острую нужду буквально во всем, начиная с пороха и бомб и кончая сапогами и шинелями.
Тем временем граф Михаил Павлович энергично готовился нанести новый удар по врагу. Личная разведка графа в лице балаклавских греков своевременно донесла Ардатову о намерении англичан начать эвакуацию своих войск. Это неожиданное сообщение вызвало бурю эмоций в Бахчисарае.
Ободренный последними успехами армии, князь Горчаков собирался атаковать отступающего неприятеля, однако встретил резкое сопротивление со стороны Михаила Павловича. Вначале Ардатов и сам думал атаковать своих «любимых» британцев, но, взвесив все «за» и «против», граф отказался от этой мысли.
Как ни грело сердце Михаилу Павловичу известие о грядущем отступлении грозного противника, он не поддался всеобщей эйфории, хорошо помня, как опасен зверь, загнанный в угол. Поэтому он отложил атаку англичан до того момента, когда они будут наиболее незащищенными перед внезапным ударом.
С этого дня к Ардатову непрерывным потоком потекли сведения различного характера. Ему докладывали дозорные разведчики, непрерывно наблюдавшие за позициями врага. Графа информировала балаклавская агентура, которая с огромным риском для жизни ежедневно передавала подробности об эвакуации англичан. Не брезговал граф и рассказами дезертиров, чье число в преддверии зимы заметно увеличилось. Подданные трех правителей не хотели умирать от холода и болезней, свирепствовавших в холодное время года в лагерях союзников.
Все полученные сведения ложились в копилку общего дела, главным итогом которого должен был стать такой последний удар по врагу, после которого он навсегда потерял бы всякий интерес к штурму Севастополя. А сведения с той стороны поступали довольно интересные.
Как и следовало ожидать, приказ об эвакуации большей части британских войск из Крыма вызвал крайне негативную реакцию со стороны французов. Не стесняясь грубых выражений, генерал Пелисье прямо заявил британцам, что они предают их в самый трудный момент войны. Напрасно генерал Симпсон взывал к разуму своего союзника, требуя понять обстановку, сложившуюся вокруг Индии. Пелисье был непреклонен и продолжал упрямо твердить о предательстве европейских ценностей, ради которых, собственно говоря, и была затеяна эта война, обошедшаяся имперской казне в миллионы золотых франков. Изменить его мнение не смогли даже две тысячи солдат дивизии генерала Бентинка, которую англичане оставляли в Крыму, ради подтверждения своего статуса союзников.
Все эти дни британский командующий то наносил визиты в стан французов, то выполнял требование Лондона о скорейшей отправке в Индию английских солдат. В целях соблюдения секретности погрузка на корабли происходила исключительно в ночное время, дабы не привлекать внимания русских.
После поражения у Федюхиных высот англичане очень боялись новых ружей противника, от огня которых они понесли столь чувствительные потери. Поэтому днем, чтобы ввести врага в заблуждение, они держали возле редутов большое количество войск. С наступлением же темноты британцы торопливо грузились на корабли и под прикрытием паровых корветов отплывали в Стамбул и далее в Индию.
Поздно вечером 28 сентября граф Ардатов прибыл в штаб генерала Попова, войскам которого предстояло штурмовать Балаклаву. Бросив поводья усталого коня подбежавшему солдату, Михаил Павлович напрямик, минуя генерала, направился в палатку к майору Салькову. Этот офицер был специально назначен графом отвечать за сбор всех разведывательных данных.
– Как ведет себя противник? – спросил граф Салькова, который при появлении Ардатова торопливо вскочил из-за стола с большой бумажной стопкой.
– Все по-прежнему, ваше превосходительство. Днем имитируют бурную деятельность в районе редутов, а ночью скрытно грузятся на стоящие в бухте корабли. Согласно последним сведениям, поступившим от наших наблюдателей этим утром, большая часть английских сил уже покинула Балаклаву.
– Кто будет грузиться сегодня?
– Скорее всего, шотландские стрелки Андерса и кавалерия генерала Скарлетта. Интендантам Балаклавы отдан приказ о снятии этих частей с довольствия с завтрашнего числа.
– И что же у нас остается? – произнес Ардатов, перебирая в уме известные ему британские соединения.
Быстрым движением руки майор выхватил из бумажной стопки нужный лист и стал читать:
– За исключением турок и сардинцев в Балаклаве остается норфолкская бригада Честертона и соединения дивизии генерала Ингленда. Согласно приказу интендантов, они должны быть сняты с довольствия тридцатого числа. Всего же после эвакуации на довольствии остаются: дивизия Бернара и вспомогательные части, в основном артиллеристы. – Сальков положил лист бумаги на стол, а затем продолжил: – Если иметь в виду все предыдущие действия противника, то, скорее всего, будущей ночью генерал Ингленд погрузит на корабли свои полки, а их место займет дивизия Бернара, которая, в свою очередь, передаст французам свои позиции под Севастополем.
– Очень может быть, – согласился граф. – Я бы на месте Симпсона именно так и сделал, заменив на время скрытого маневра британский гарнизон редутов сардинцами и турками.
– Значит, нам следует нанести двойной удар: по Балаклаве и по английским позициям у Четвертого бастиона, – развил мысль Ардатова генерал Попов, вошедший в палатку Салькова. Ему уже доложили о прибытии в лагерь Михаила Павловича, и генерал поспешил найти своего старшего товарища и покровителя.
– Совершенно верно. Вечерней атакой на вражеские траншеи у Четвертого бастиона мы нарушим планы врага и заставим его повременить с переброской солдат Бернара. У англичан каждый час темноты на счету и потому они будут вынуждены грузиться на корабли, оставив на переднем крае обороны турок и сардинцев. Вот тогда надо ударить по редутам и взять Балаклаву.
– Отличная задумка, ваше превосходительство, – почтительно произнес майор, но Ардатов только покачал головой в ответ:
– Отлично оно вышло пока только на бумаге, да не стоит забывать про овраги.
– Не думаю, что турки и сардинцы окажут нам серьезное сопротивление. После разгрома французов и англичан на Черной речке настроение у младших союзников не боевое, – решительно не согласился с графом генерал Попов.
– И все же удар нужно будет наносить только в тот момент, когда англичане уже будут грузиться на корабли. И ни минутой раньше. Матвей Семенович, – обратился Ардатов к майору, – надо срочно передать приказ нашим агентам в Балаклаве, чтобы они просигналили нам о начале погрузки противника на корабли. Они смогут сделать это?
– Да, ваше превосходительство. В их распоряжении имеются несколько сигнальных ракет.
– Прекрасно, значит, будем выступать по их сигналу. Тогда давайте уточним детали, – подытожил граф.
Как и было задумано, вечером следующего дня за полчаса до наступления темноты на переднюю линию обороны врага обрушился огонь севастопольских батарей и бастионов. По противнику вели огонь не только пушки Четвертого бастиона. Грохотали орудия батарей Жерве, Яновского, Геннериха, Язоновского редута, вели непрерывный обстрел вражеских позиций орудия Пятого и Третьего бастионов.
Французы и англичане, открывшие ответный огонь, пребывали в большом смятении. Никогда за время осады Севастополя русские не поступали подобным образом, предпочитая действовать исключительно от обороны, сознательно отдавая инициативу в руки союзников.
Огненная дуэль между защитниками Севастополя и противником продолжалась около часа, после чего русские пушки, как по мановению волшебной палочки, смолкли. Французы и англичане также прекратили огонь, с тревогой ожидая дальнейшего развития событий.
Прошло полчаса, и в передовых русских траншеях неожиданно ударили боевые барабаны и раздались многочисленные крики «ура!». Они были столь яростны и громки, что французы не выдержали и открыли лихорадочный ружейный огонь. Вслед за этим с обеих сторон вновь заговорили пушки, яростно извергая в темноту ядра и картечь.
Около часа в тревоге и напряжении ожидали враги наступления русских солдат, но ничего не происходило. Артиллерийская перебранка стала медленно затухать, потом прекратилась вовсе.
– Я чувствую, что сегодня нам не удастся поспать! – гневно бросил Пелисье, с яростью всматриваясь в темноту, словно пытаясь прочесть в ней тайные замыслы врага. С самого начала русского обстрела главнокомандующий находился на передовой, пытаясь определить возможное направление удара противника.
Генерал Хрущев, устроивший этот отвлекающий маневр, постарался не обмануть ожиданий Пелисье. Из русских окопов еще дважды раздавался барабанный бой и крики «ура!», прежде чем наступила окончательная тишина.
Естественно, ни о какой рекогносцировке британских солдат на передовой не могло быть и речи. Приготовленная для переброски в Балаклаву дивизия генерала Бернара все время простояла перед Четвертым бастионом, готовая в любой момент отразить атаку русских.
В это время солдаты генерала Попова с нетерпением ждали условного сигнала, готовые к штурму Балаклавы. Ночь уже давно вступила в свои права, а ракеты из вражеского тыла так и не взлетали.
– Одиннадцать часов, самое время начинать, – осторожно произнес Попов, тревожно всматриваясь в сторону противника.
– Да, по всем расчетам пора, – согласился с ним Ардатов, – однако давайте подождем еще с полчаса, а еще лучше – пятьдесят минут.
– А если опоздаем, и англичане успеют провести замену?
– Риск, конечно, есть, но давайте все-таки подождем. Если по истечении назначенного мною времени сигнал не поступит, начинаем наступление без него, – приказал граф, и всем присутствующим офицерам сразу стало легче. Решение атаковать Балаклаву принято.
Время, назначенное Ардатовым, истекало, как песок в песочных часах, а сигнал от разведчиков так и не поступал. Что-то не сходилось в безупречных расчетах графа, и это вызывало у него сильное раздражение. Видимо, в чем-то враг оказался хитрее и сумел переиграть его. Можно было вообще отменить ночное наступление, но внутренний голос подсказывал Михаилу Павловичу, что наносить удар по врагу нужно было именно сегодня.
– Промедление смерти подобно, – тихо говорил граф, споря сам с собой, нервно шагая по небольшой наблюдательной площадке на склоне Гасфорта. Предоставляя генералу Попову возможность импровизировать в предстоящем бою, Ардатов намеренно остался в тылу, с тревогой поглядывая в сторону позиций врага.
Наступление на вражеские редуты началось ровно в назначенный графом срок. Громкие крики «ура!» разрезали крымскую тишину, и вслед за этим вспышки оружейных выстрелов озарили ночной сумрак. Как только полки пошли в атаку, Ардатов истово перекрестился и приказал подать себе стул. На данный момент от него уже мало что зависело, и теперь оставалось только дожидаться гонцов с донесениями с поля боя.
Как выяснилось в дальнейшем, враг был извещен о готовящемся нападении русских. Об этом англичане случайно узнали от беглого татарина, которому удалось незаметно проскользнуть через линию передовых постов. Ничего конкретного о намерениях русских беглец сказать не мог. Единственное, что он мог передать, это подслушанные им слова одного офицера своим солдатам.
– Он обещал этой ночью перетопить англичан в море, как щенят. Таковы были его слова, господин офицер, – говорил крымчак, учтиво заглядывая в глаза коменданту Балаклавы, бригадному генералу Монро.
Это тревожное предупреждение заставило Ингленда не проводить замену гарнизонов с наступлением темноты, как он делал раньше. Долгие два часа англичане стояли у брустверов своих укреплений, готовясь отразить внезапное нападение врага. С нетерпением они жаждали боя, желая сторицей отомстить коварному врагу за свое поражение на плато Инкермана. Уж теперь-то им были не страшны русские ружья, причинившие столько горя солдатам ее королевского величества.
Так думали уроженцы Норфолка и Корнуолла, но на переднем крае царила тишина, изредка нарушаемая далеким звонким ржанием лошадей русского конного разъезда. Наступил одиннадцатый час, самое благоприятное время для наступления, однако ничего не происходило. Ингленд с ненавистью смотрел на далекие огни русских костров.
Будь его воля, он бы обязательно дождался подхода солдат Бернара и со спокойной совестью сдал им редуты. Однако смена задерживалась, и, согласно приказу генерала Симпсона, следовало передать позиции под контроль сардинцев и турок. Лондон установил очень сжатые сроки эвакуации, и британский главнокомандующий неукоснительно соблюдал их.
Выждав еще десять минут, Ингленд все же отдал приказ начать замену гарнизонов редутов. Для большей задержки войск на передовой у генерала не было ни возможностей, ни оснований. Корабли долго ждать не могут.
Весь процесс ротации войск был завершен в течение получаса, после чего походные колонны британцев двинулись в порт. И, словно в насмешку, русские пошли в атаку ровно через десять минут после того, как английский арьергард покинул передовую.
Сардинцы, не самые храбрые и стойкие среди союзных войск, не выдержали удара и разом побежали. Громкого крика и внезапной пальбы со всех сторон оказалось вполне достаточно, чтобы заставить итальянцев оставить те самые позиции, на которых англичане до этого рассчитывали разбить неприятеля.
За считанные минуты все четыре редута перешли под контроль русских, которые, не останавливаясь ни на минуту, двинулись дальше. Солдаты Честертона, идущие в арьергарде отступающих войск, попытались организовать оборону Пятого редута, который находился в тылу и занимал очень выгодное положение, однако сынам Туманного Альбиона сегодня фатально не везло.
Турецкие солдаты, занимавшие Пятый редут, тоже не думали его оборонять. Едва только русские пошли на штурм, турки дружно оставили позицию и бросились в тыл, столкнувшись по дороге с возвращающимися на редут британцами. Пока норфолкцы с помощью кулаков, прикладов и штыков пробивали себе дорогу среди обезумевших от страха беглецов, время было упущено.
Когда английские солдаты приблизились к редуту, там их уже ожидали передовые соединения генерала Попова. Завязалась яростная и безжалостная схватка, победа в которой осталась за русскими. Они, в отличие от англичан, могли лучше ориентироваться в темноте благодаря белым повязкам на рукавах их шинелей. Столь простая хитрость сделала русскую пехоту зрячей в ночном бою, тогда как англичане могли распознать противника по трехгранным штыкам да по русской речи.
Едва только стало ясно, что противник напал на редуты и захватил их, генерал Ингленд приказал остановить движение в Балаклаву и развернуть войска, чтобы с честью встретить неприятеля лицом к лицу.
Выглянувший из-за туч серп нарастающей луны своим величественным сиянием залил ряды английского войска, тревожно застывшего в боевой изготовке. Серебряный свет грозно блистал на кончиках солдатских штыков.
Грозно нацелив свои штуцеры на врагов, англичане думали, что боевые действия будет вестись привычной им линейной атакой, и жестоко просчитались. Русские проявили «подлое азиатское коварство» и вновь атаковали англичан рассыпным строем. Стрелки расположились кто где хотел и вели огонь из различных положений: стоя, с колена или даже лежа, что было совершенно недопустимо с точки зрения британского устава.
На подобную несуразицу в поведении этих дикарей можно было бы не обращать внимания, если бы не их ружья. Они разили с гораздо большей дистанции и стреляли в несколько раз быстрее, чем штуцеры солдат Ингленда. Почти каждый выстрел русских приводил к потерям в сомкнутых рядах гордых британцев, чья стрельба не была такой результативной.
Сыны Британии мужественно вели с неприятелем столь неравную перестрелку пять, десять, двадцать минут, но в какой-то момент выдержка изменила им, и, сломав строй, они ринулись на врага нестройной массой. Без какой-либо команды, постоянно спотыкаясь, они бежали под лунным светом в свою последнюю атаку, желая только одного – успеть переколоть своими штыками этих ненавистных стрелков.
Когда врагов разделяло около пятидесяти шагов, по надвигающимся англичанам ударили подведенные русскими пушки. Последствия этого залпа для британцев были ужасны. Их ряды были смяты и разбросаны в разные стороны смертельным градом картечи. Сразу вслед за этим русские бросились в контратаку, не дожидаясь, пока противник придет в себя.
Это были свежие полки, своевременно введенные в бой генералом Поповым. В отчаянной рукопашной схватке сошлись не на жизнь, а на смерть солдаты двух держав, впервые открыто воевавших друг против друга. Одна человеческая волна накатывалась на другую и тут же разваливалась на множество малых очагов борьбы, где каждый бился один на один.
Возможно, при иных обстоятельствах англичане сумели бы переломить ход сражения в свою пользу, но в этом бою им выпал горестный жребий. Как ни самоотверженно бились уроженцы Норфолка и Корнуолла при свете луны, русский медведь оказался сильней британского льва. Войско королевы Виктории обратилось в бегство.
Отступающие разделились на две части. Больше половины беглецов вместе с генералом Инглендом бросилась к стоявшим в Балаклаве кораблям, надеясь найти себе защиту у судовых пушек. Другая половина ринулась в сторону Сапун-горы, надеясь найти спасение в окопах французского корпуса генерала Гюссели, державшего здесь оборону. Туда уже часом раньше направили свои стопы турки и итальянцы, чем вызвали большой переполох в стане императорских солдат.
Вначале французы приняли появление отступающих за ночную атаку русских и открыли по ним огонь. С большим трудом беглецам удалось убедить французов прекратить огонь и позволить им подняться на Сапунгору.
Преследуя отступавшего врага, русские части на его плечах ворвались в Балаклаву, где развернулось последнее действие этого ночного столкновения. Пока шло полевое сражение, британские корабли молчали, терпеливо дожидаясь его исхода. Однако едва только показались первые беглецы, как жерла корабельных орудий заговорили во весь голос.
Стремясь защитить своих солдат, англичане без колебаний обрушили на Балаклаву всю мощь своей корабельной артиллерии. Без жалости и сожаления расстреливали они маленький город, еще пару часов назад считавшийся главной британской базой в Крыму.
Огонь с британских кораблей велся исключительно по площадям, в городе вспыхнули многочисленные пожары. С первых же выстрелов загорелись фуражирные склады, в которых были сосредоточены основные запасы английской кавалерии. В охватившей Балаклаву суматохе и панике тушить огонь было некому, и потому языки пламени вскоре беспрепятственно перекинулись на соседние постройки. Прошло совсем немного времени, и уже горели склады с продовольствием и амуницией.
И тут во всей красе проявилась такая человеческая черта, как жадность. Позабыв обо всем, презрев угрозу смерти от пуль, ядер, огня и дыма, английские солдаты бросились грабить собственные склады. Напрасно офицеры пытались навести хоть какой-то порядок среди своих подчиненных! Страсть к наживе полностью перевесила все остальное, включая Бога, Англию и горячо любимую королеву. Остановить это недостойное поведение солдат удалось только по воле провидения.
От охватившего огня взорвались запасы британского пороха на одном из складов. Огромной силы взрыв потряс Балаклаву, что сразу привело в чувство мародеров. Все разом вспомнили о главном пороховом запасе английской армии, крыша склада которого тоже начинала загораться. Произойди взрыв, и от Балаклавы мало что осталось бы.
Смерть заглянула в глаза каждого солдата. Грабежи моментально прекратились, англичане ринулись к кораблям. Все страшно спешили, с большой опаской поглядывая в сторону горевшего склада, ежесекундно ожидая чудовищного взрыва.
Непрерывный огонь неприятельского флота заставил генерала Попова несколько изменить тактику. Отведя свои главные силы к северу от Балаклавы на случай приближения французов, он предпочел действовать малыми отрядами, которые легко проникли в горящий город.
При поддержке балаклавских греков отряды Попова вступали в разрозненные схватки с англичанами, пытаясь оттеснить их к берегу моря. Бои шли с переменным успехом, пока не взорвался тот первый пороховой склад, заставивший британцев дружно броситься к кораблям. Тушить пожары оставалось русским и грекам. Именно благодаря их самоотверженным действиям и отваге удалось отстоять от огня главный пороховой склад. Простые люди храбро сбивали со стен и крыш грозно пляшущие языки пламени, используя шинели, плащи, сапоги… В конце концов пожар был потушен.
Пока их преследователи боролись с огнем, англичане без особых потерь и затруднений смогли погрузиться на корабли и выйти в море. Однако британские моряки не собирались просто так покидать негостеприимные берега Крыма. Избежав смерти от взрыва благодаря тем, кто потушил пожар, они решили щедро «наградить» своих спасителей. Отойдя на безопасное расстояние, англичане продолжили обстреливать горящую Балаклаву, намереваясь поразить тот самый невзорвавшийся пороховой склад.
Залп за залпом падали снаряды на истерзанный войной город, грозя в любой момент разрушить его до основания. Однако в дело вмешался случай. Неожиданно английские дозорные заметили какие-то огни со стороны Феодосии. Огни медленно приближались к эскадре. Что это было, история умалчивает. Возможно, рыбачьи шаланды балаклавских греков, возможно, что-то другое, но британцы приняли их за русские брандеры.
Англичане дважды уже сталкивались с русскими брандерами и теперь не горели желанием вновь встретиться с «сумасшедшими» моряками царя Николая. Поэтому, едва только на борту раздался крик «русские брандеры!», огонь по Балаклаве был прекращен, корабли спешно отошли от берега.
Когда Пелисье доложили о внезапной атаке русских на английские позиции под Балаклавой, тот не бросился на выручку попавшему в беду союзнику, как это прежде до него делали генералы Боске и Канробер.
– У англичан крепкие позиции, сами справятся, – холодно молвил генерал, получив тревожные новости из стана неверного союзника.
Решение Лондона перебросить большую часть своих войск в Индию испортило и без того натянутые отношения двух союзных армий. Этим был недоволен Бонапарт, этим был недоволен Пелисье. И даже французские солдаты, разделяя чувства своих начальников, испытывали тайное желание вставить палку в колесо тем, кто так подло бросал их под Севастополем.
Сейчас у Пелисье такая возможность появилась, и он без колебания воспользовался ею, ощущая себя правым во всех отношениях. Русские непрерывно угрожали ночной атакой, что не давало возможности немедленно перебросить под Балаклаву французские полки, на чем настаивал генерал Симпсон. Единственное, на что согласился главнокомандующий, так это начать быструю ротацию с передовой английских солдат из дивизии Бретона. Также был послан гонец к генералу Гюссели с приказом: в случае необходимости оказать помощь британцам силами дивизии генерала Ожеро. Отдавая эти распоряжения, Пелисье, подобно Пилату, умывал руки перед своими коварными союзниками, переложившими все бремя дальнейшей войны на плечи Парижа.
Когда соединения генерала Бретона приблизились к Балаклаве, все было кончено. Британский флот к этому моменту уже ушел в море, а перед глазами прибывших полков стояло зловещее зарево пожара.
Конечно, англичане совместно с солдатами Ожеро попытались с ходу отбить Балаклаву у русских, но наткнулись на ожесточенное сопротивление. По крайней мере, так было указано в рапорте генерала Гюссели, отправленного Пелисье сразу после неудачной атаки.
Генерал писал, что русские успели подтянуть к Балаклаве большое количество пушек, а также выставили огромное число стрелков, вооруженных скорострельными винтовками. Все это не позволило французским войскам выбить противника с занятых им позиций.
Полученные сведения ничуть не огорчили союзного главнокомандующего, ибо полностью укладывались в его видение дальнейшей тактики войны с русскими.
– После ухода главных сил англичан Балаклава была попросту обречена. Как второй порт она не представляла большой ценности для нас. Наоборот, для ее удержания потребовалось бы выделить дополнительные силы, а после ухода англичан это для нас непозволительная роскошь. Так что, заняв Балаклаву, русские, сами того не подозревая, оказали нам большую услугу, – заявил Пелисье начальнику своего штаба генералу Бертрану, едва тот зачитал ему рапорт генерала Гюссели.
– Но…
– Никаких «но», Бертран, – резко оборвал своего помощника Пелисье. – Больше не нужно попыток вернуть Балаклаву. Я категорически запрещаю делать это, так как не желаю бросать своих солдат под русские пули и ядра ради глупого желания генерала Симпсона вернуть себе дымящиеся развалины этого городишки. У нас есть своя прекрасная гавань в Камышовой бухте, и для нас этого вполне достаточно. А если генерал Горчаков попытается выбить нас оттуда, то я буду только рад этому. Пусть штурмует наши неприступные позиции на Сапун-горе, и клянусь Богом, он об этом жестоко пожалеет. Тут русским ничто не поможет; даже сам черт.
Краска стыда залила лицо начальника штаба, который довольно лояльно относился к своим британским союзникам, несмотря на некоторые трения. Это очень не понравилось Пелисье.
– Вы меня поняли? – спросил он генерала.
– Да, – коротко ответил Бертран.
– Вот и отлично. Прикажите подать коней. Мы немедленно едем к генералу Симпсону, выразить свое соболезнование по поводу потери Балаклавы, – торжественно произнес Пелисье.
Жизнь продолжалась.

Глава VII. Большой блеф как искусство войны

В октябре рано вечереет, и потому на столе, за которым восседали трое военных, стояли массивные серебряные канделябры. Их владелец, князь Горчаков, не любил отказывать себе в комфорте. Даже находясь в осажденном врагом Севастополе. И потому всегда возил с собой массу «очень нужных» на войне вещей. Правда, его штаб-квартира находилась на Северной стороне города, но этот факт, по мнению Михаила Дмитриевича, не имел особого значения.
Вторым человеком, сидевшим напротив командующего Крымской армией, был граф Ардатов. Именно по его настоянию, собственно говоря, и был собран этот маленький военный совет, которому предстояло разрешить вопрос о скорейшем завершении войны, длящейся уже без малого третий год. Об этом Ардатова просил сам государь император в частном письме, и Михаил Павлович был полностью согласен с мнением российского самодержца. Несмотря на все военные победы, скорейший мир со странами коалиции был самым желанным благом для измученной войной России. При этом, естественно, важно было сохранить высокий государственный статус страны.
«Умри, но сделай». А еще лучше – сделай и не умирай. Таков был скрытый смысл царского послания, до боли знакомый любому сановнику, будь он генералом или специальным посланником императора.
За время своего нахождения в действующей армии граф без устали трудился на благо победы над врагом. Не имея сначала четкого плана, он занялся организацией активного противодействия интервентам любыми возможными способами. Твердо веря, что дорогу осилит идущий, а лучший способ обороны – нападение, Ардатов смело экспериментировал в военном деле, не боялся идти на разумный риск.
Долго, очень долго Михаил Павлович искал свой путь к победе, и вот, поймав в свои паруса ветер удачи, неудержимо двинулся вперед. По твердому убеждению графа, в этом году войну можно было если не закончить полностью, то хотя бы создать необратимые предпосылки к ее скорейшему завершению. Однако сделать это было можно только при содействии третьего участника совещания, хмуро сидевшего по правую руку от Горчакова.
Это был адмирал Нахимов, прервавший свое лечение в Бахчисарае и по просьбе графа вернувшийся в Севастополь, вопреки требованиям докторов. Раненый флотоводец очень нуждался в продолжительном лечении, однако интересы дела требовали его личного присутствия в Севастополе. А все потому, что для скорейшего завершения войны Ардатов хотел использовать план, авторами которого были адмиралы Корнилов и Нахимов.
Суть его была в следующем: нужно высадить десант на Босфор и одновременно захватить Стамбул и черноморские проливы. Предложенный Корниловым в морском министерстве в марте 1853 года план не был воплощен в жизнь из-за сопротивления Нессельроде. Всесильный канцлер сумел уговорить императора воздержаться от захвата Стамбула. А ведь за этим проектом стоял и сам светлейший князь Меншиков. Будучи в свое время начальником Главного морского штаба, он принимал самое активное участие в разработке плана по захвату Босфора силами Черноморского флота. Прошло всего три года, и вот теперь Нахимову неожиданно предлагалось воплотить в жизнь замыслы своего погибшего друга.
Глядя на осунувшееся лицо Павла Степановича, оба генерала испытывали неловкость перед ним за то, что потревожили больного раньше времени, попросив приехать в Севастополь. Но если Горчаков опасался, что приезд адмирала в осажденную крепость может окончательно подорвать его здоровье, то Ардатов был уверен, что море и заботы о флоте вольют во флотоводца новые силы.
Прибыв к Горчакову на военный совет, еще толком не отошедший от дороги Нахимов просидел почти все время заседания молча, внимательно слушая своих собеседников. Точнее, Михаила Павловича, в основном только и говорившего в этот вечер. Князь Михаил Дмитриевич лишь время от времени подавал реплики, которые, по его мнению, соответствовали теме разговора.
Болезнь еще не полностью отпустила своего пленника, и на его смуглом лице четко виднелся отпечаток былых мук и страданий. Однако, несмотря на это, живой интерес к делу светился в глазах адмирала с первой минуты заседания.
– И так, я все сказал. Теперь слово за вами, Павел Степанович, – подвел итог своей речи Ардатов и выжидательно посмотрел на адмирала. Готовясь к проведению операции, граф уже негласно провел самостоятельную оценку сил флота и состояния его кораблей. Но одно дело знать положение вещей и совершенно другое – вести флот в море и сражаться с противником. Поэтому поддержка адмирала Нахимова была важна графу как никогда.
Получив слово, Павел Степанович медленно встал и, привычным жестом одернув китель, стал неторопливо говорить.
– По просьбе Михаила Павловича я провел оценку состояния кораблей флота и могу сказать следующее. На данный момент в поход на Босфор могут выйти только четыре корабля, из них только два линейных. Это «Париж» и «Великий князь Константин». На них обоих осталась половина экипажа, а из положенных ста двадцати пушек имеются только девяносто четыре орудия. В случае необходимости эти корабли можно быстро вернуть в строй. Что же касается двух других линейщиков, «Двенадцати апостолов» и «Святослава», то для их полного восстановления потребуется большое количество времени. На сегодняшний день оба корабля превращены в госпиталь, и вся их артиллерия вместе с экипажами воюют на берегу. В число четырех упомянутых мною кораблей входят «Чесма» и «Ростислав». Их экипажам не понадобится много времени для подготовки к выходу в море. За это я вам ручаюсь. Что же касается фрегата «Императрица Мария», то для ее скорейшего выхода в море, думаю, будет гораздо полезнее перебросить часть пушек и команды с «Ягудила». В своем нынешнем состоянии он непригоден для похода.
Все это Нахимов говорил совершенно свободно, ни разу не заглянув в листок бумаги, лежавший перед ним. Устремив взгляд в окно, выходившее в сторону моря, он любящим взглядом перебегал от одной мачты к другой, безошибочно определяя по ним корабли, о которых только что говорил.
– И это все? – быстро уточнил Ардатов.
– Возможно, в поход смог бы выйти «Кагул», но от его сорока пушек, боюсь, мало что будет зависеть в этой операции.
– А пароходы? Какие из них вы взяли бы в поход, Павел Степанович?
– «Владимир», «Бессарабия», «Громоносец» и «Одесса», – стал перечислять паровые корабли Нахимов. – Даже при их малом вооружении они могли бы оказать серьезное сопротивление противнику.
– Вы имеете в виду турок?
– Нет, у турок остался только один «Файзиле-Аллах», да и он, скорей всего, находится в Батуми. Я имел в виду господ из коалиции. Они вряд ли оставят свою главную морскую базу без серьезного прикрытия даже при нынешнем положении их дел. Но не только в них я вижу серьезную помеху нашим замыслам. Пусть англичане вывели большую часть своего флота за пределы Черного моря, не стоит сбрасывать со счетов французов. Их корабли сильны и многочисленны, и блокировать выход нашего флота из Севастополя они вполне могут. А если учитывать, что на борту наших кораблей будет пехота, как вы предлагаете в своем плане, то любое морское сражение обернется для нас неисчислимыми потерями.
Нахимов на секунду замолчал, затем вновь одернул на себе китель и, глядя мимо Ардатова, глухо произнес:
– Я очень уважаю вас, Михаил Павлович, как человека и как солдата, однако сейчас вынужден отказать вам в поддержке. Захват Босфора – дело, конечно, очень важное и заманчивое, но на сегодняшний день это чистой воды авантюра. Вы, конечно, можете поставить во главе флота другого человека, но лично я не собираюсь напрасно рисковать жизнями своих офицеров и матросов.
Едва эти слова были произнесены, оба собеседника Ардатова взглянули ему в лицо. И если взгляд Нахимова выражал сожаление, то во взгляде князя сквозила плохо скрываемая радость. Он изначально был против морской операции, предлагая полностью отказаться от активных действий и ждать начала зимы, когда холод и болезни, по его мнению, сделают французов с англичанами более склонными к миру.
Оба члена военного совета ожидали, что после сказанных слов последует бурный всплеск эмоций и Ардатов бросится переубеждать адмирала. Однако, к удивлению собеседников, граф был абсолютно спокоен.
– Честно говоря, Павел Степанович, именно это я и ожидал от вас услышать. И очень рад, что не ошибся в своих ожиданиях, – проговорил Ардатов. А затем, пытливо глядя в глаза адмиралу, спросил: – Скажите, а если французский флот не покинет Камышовую бухту и не окажет никаких помех выходу наших кораблей из Севастополя, наша операция будет возможна?
– Это совершенно нереально, Михаил Павлович! Французы обязательно помешают нам покинуть Севастополь, используя все силы. Ведь они же не дети малые! – воскликнул Горчаков, но Ардатов совершенно его не слушал.
– Ну а если чисто теоретически допустить такую возможность, Павел Степанович? Чисто теоретически! – настаивал граф, не отрывая взгляда от Нахимова.
– Если ни один наш корабль не пострадает от вражеского огня при выходе из Севастополя, то план по высадке десанта на Босфоре вполне реален, – честно признал адмирал.
– И чем же вы собираетесь, Михаил Павлович, преградить дорогу французскому флоту? Уж не своими ли брандерами? Сколько их у вас осталось? Если мне не изменяет память, только четыре. Или вы чудесным образом сумели перебросить несколько пароходов с Балтики? – язвительно уточнил Горчаков.
– Вы не ошибаетесь, ваше превосходительство. На данный момент их ровно четыре, – холодно произнес граф, – однако, если понадобится, на момент начала операции их будет втрое больше.
– Двенадцать пароходов! Но каким это образом? – удивился Горчаков. – Вы что, как Христос, тремя хлебами накормите всех страждущих?
– Михаил Дмитриевич, если я сказал, что к началу операции у меня будет двенадцать пароходов, значит, они будут. Даю вам слово. Или оно для вас ничего не значит?
– Я полностью доверяю слову Михаила Павловича, и, если его брандеры смогут сдержать неприятельский флот, я готов встать во главе похода, – твердо произнес Нахимов.
– Значит, решено, – подытожил Ардатов, но Горчаков с этим не был согласен.
– Но это же чистая авантюра! Под угрозой захвата Стамбула заставить султана заключить мир, имея в своем распоряжении около четырех тысяч солдат. Как такое возможно? – не сдавался командующий Крымской армией.
– Позвольте вам напомнить, что фельдмаршал Паскевич двадцать с лишним лет назад был примерно в таком же положении и сумел заставить подписать турок вполне выгодный для нас мирный договор. За что и был соответственно награжден государем, – парировал граф.
– Ну, а если британцы и французы попытаются выбить вас, что тогда? Откуда возьмете силы?
– Построим свои укрепления на берегу пролива. Камня там много, пушки и порох возьмем у султана. А что касается людей, то на первую пору можно привлечь в качестве союзников и местных греков. Их сейчас в Стамбуле чуть меньше половины города. Думаю, не откажут своим православным братьям.
– И все равно я категорически против подобных действий, – продолжал упорствовать Горчаков.
В комнате повисла напряженная тишина, которую попытался разрядить Ардатов:
– Михаил Дмитриевич, мы ведь раньше друг друга хорошо понимали, и это всегда приносило достойные плоды. К чему нам портить отношения сейчас? Неужели ты хочешь, чтобы я сегодня же отправил фельдъегеря к государю в Екатеринослав с просьбой разрешить наш спор? Думаю, что государь поддержит меня и Павла Степановича в желании поскорее закончить войну. И представь себе, как могут быть трактованы все твои действия государем, – мирным тоном сказал Ардатов.
Наблюдавший за этим разговором Нахимов ожидал, что князя жестоко оскорбят эти слова, однако, к его удивлению, взрыва не последовало. Напротив, Горчаков подошел к Ардатову и мягко произнес:
– Знаешь, Михаил, ты много раз доказывал всем нам правоту своего мышления, и всякий раз госпожа фортуна была на твоей стороне. Воистину, правильно говорит пословица: «Успех неразлучен с храбрым». Но, может быть, в этот раз не стоит рисковать? Благодаря тебе враг под Севастополем полностью остановлен. Еще одна зима, и у них будет некому воевать. Это же твои слова. Тогда, может, лучше довольствоваться синицей в руках, чем призрачным журавлем в небе? Ведь всем известно, что лучшее – враг хорошего.
Услышав это, Нахимов застыл в напряжении. Сколько раз слышал он подобные речи в адмиралтейских кабинетах раньше, когда поднимался вопрос о захвате Босфора! Сколько раз высокие чины говорили морякам о нецелесообразности подобных действий, предлагая подождать, когда проблема сама собой рассосется мирным путем! И вот теперь, когда оказалось, что можно претворить в жизнь тот смелый план, над которым работал еще сам адмирал Лазарев, появился еще один «благоразумный человек»… У Павла Степановича моментально заныла в груди старая рана и яростно заколотилось сердце. Послушается ли Ардатов голоса разума или вновь рискнет поставить все на карту?
Тот малый отрезок времени, который разделял рассудительные слова Горчакова и ответ на них Ардатова, показался адмиралу вечностью.
– Спасибо за мудрые слова, Михаил Дмитриевич. Не будь в моем распоряжении брандеров и поддержки со стороны Павла Степановича, я бы, вне всякого сомнения, поступил бы точно так, как ты сказал. Однако если есть возможность, то почему бы не загнать в грудь врага осиновый кол полностью? Заняв Босфор, мы не только заставим турецкого султана подписать с нами мирный договор, но сможем полностью изолировать французов под Севастополем и даже заставим их капитулировать.
Горчакову следовало отдать должное. Он мужественно выслушал отказ графа и сокрушенно произнес:
– Бог тебе судья, Михаил. Я честно пытался пробудить в тебе голос разума, но видно, все напрасно. Жаль, право, жаль!
– Значит ли это, что вы отказываетесь поддержать план нападения на Стамбул? – быстро спросил Ардатов.
– Ну как я могу противостоять вашему двойному напору? Я согласен, – ответил князь и, дружески обняв Ардатова, тихо, чтобы не услышал адмирал, добавил: – На прежних условиях.
– Вот и прекрасно, ваше превосходительство. Я очень рад, что смог убедить вас, – сказал Михаил Павлович и поспешил откланяться. Их с Нахимовым ждало много дел.
Когда двое соратников покинули комнату, из проема в стене, все это время закрытого занавесом, вышел князь Васильчиков. Горчаков специально пригласил его, желая на всякий случай иметь нужного свидетеля.
– Мне, право, очень жаль, ваше превосходительство, что граф Ардатов остался глух к вашим призывам. Видимо, желание прослыть спасителем Отечества и вместе с тем получить чин фельдмаршала помутило его светлую голову, – осуждающе молвил Васильчиков.
В ответ Горчаков только с сожалением развел руками и огорченно произнес:
– Видит Бог, я пытался удержать его от этого поступка, но он ничего не захотел слышать. Даже пригрозил обратиться с этим проектом напрямую к государю, используя для этого свое высокое положение.
– Да, лавры победителя явно вскружили голову уважаемому Михаилу Павловичу, – незамедлительно поддержал командующего князь, а затем осторожно добавил: – А вы знаете, Михаил Дмитриевич, я вчера ходил к одной местной гадалке. Довольно занимательная особа, скажу я вам! Очень многие ее предсказания, как ни странно, сбывались. Так вот, по моей просьбе она гадала на Ардатова с Нахимовым и сказала, что оба они, выйдя в море в ближайшее время, не вернутся обратно в Севастополь. Пути им нет, так она сказала.
– Что вы такое говорите, Виктор Илларионович! Операция на Босфоре и гадание какой-то малообразованной бабы. Это несерьезно, – с упреком произнес Горчаков.
Но Васильчиков все же продолжил:
– Как знать, ваше превосходительство, как знать! Та же гадалка точно предсказала гибель адмиралов Корнилова и Истомина, да и сам Нахимов чудом разминулся со своей смертью. Вот и задумайтесь над словами этой малообразованной женщины, как вы ее назвали…
– Н-да, – протянул Горчаков, – честно говоря, не знаю, что и сказать. Поставили вы меня в тупик, ваша светлость.
– Вот то-то и оно. Видно, само провидение убирает со своего пути неугодных ему людей, оставляя целыми и невредимыми нужных, – гнул свою линию Васильчиков.
– Возможно, вы и правы, Виктор Илларионович. Ардатов, несмотря на все его заслуги, не совсем понятный и трудно предсказуемый человек. А о Нахимове и говорить нечего, в открытую братается с матросней. Как так можно, не понимаю? Нет, что ни говори, а с понятным и предсказуемым человеком всегда приятнее иметь дело. Никогда не ошибешься, будь он выше или ниже, или ровня тебе. Всегда спокойнее на душе, – подытожил генерал.
Получив одобрение от командующего, граф вместе с Нахимовым развили энергичную деятельность. То, что Горчаков не верил в успех операции, только подливало масла в огонь. И дело было не в упрямстве графа. Просто Михаил Дмитриевич рассуждал как обычный разумный человек, для которого атаковать Босфор в данный момент было верхом глупости и откровенным авантюризмом. Ардатов был абсолютно уверен, что так же рассуждали и союзники, а значит, удар Черноморского флота по Стамбулу должен был стать для них громом среди ясного неба.
Совместная деятельность двух стратегов была коротка, но очень плодотворна. Логическим завершением ее стала босфорская наступательная операция, известная под названием «Большой блеф». И началась она 23 октября. Именно в этот ненастный и хмурый осенний день командующему союзными войсками под Севастополем, генералу Пелисье, донесли о необычном поведении противника.
Солнце уже давно заняло свое привычное место на небосводе, когда со стороны русских в небо поднялся воздушный шар. В подзорную трубу была хорошо видна одинокая фигура человека, находившегося в небольшой плетеной корзине. Появление вражеского наблюдателя в воздухе сразу вызвало большой переполох в стане коалиции, что было неудивительно. Многие из солдат опознали в нем тот самый воздушный шар, что появился в небе в день, когда русские войска пошли на штурм Федюхиных высот. В считанные минуты лагерь союзников стал подобен огромному муравейнику, разворошенному брошенной в него палкой.
– Русский наблюдатель, господин генерал! – доложил Пелисье дежурный офицер, возбужденно тыча указательным пальцем в небо.
– Трубу! – нетерпеливо рыкнул «африканец» и, получив требуемое, стал придирчиво рассматривать необычное небесное явление, о котором ему много говорили офицеры, сражавшиеся на Черной речке.
– Де ла Мотт-Ружа сюда! – потребовал Пелисье своего нового начальника штаба, но генерал уже сам спешил к командующему.
– Неприятель явно готовится напасть на нас! Появление воздушного наблюдателя достоверно указывает на это, – торопливо изложил свое предположение де ла Мотт-Руж.
Он недавно получил свой новый пост и в глубине души заметно жалел об этом. Генерал Пелисье одинаково поедал всех, невзирая на звания и должности.
– И где они, по-вашему, ударят, генерал? В каком месте? В районе Лабораторной балки или в каком-то другом? Отвечайте, я вас спрашиваю! – разгневанный Пелисье обрушил на голову де ла Мотт-Ружа град вопросов.
– Судя по положению шара, вражеского наступления следует ожидать в районе Херсонесского мыса, – осторожно высказал предположение начальник штаба.
– Да вы с ума сошли, де ла Мотт-Руж! Атака в этом направлении не даст русским никакого преимущества, а генерал Горчаков далеко не глупый человек. Даже если русские сумеют захватить Херсонесский мыс, их дальнейшее продвижение будет обязательно остановлено огнем наших кораблей, – не согласился с ним Пелисье.
– И все же русские запустили своего наблюдателя именно с Александровской батареи, а не с какого-то иного места своей обороны, – продолжал упорствовать генерал.
– Ну и что?
– Обзор воздушного наблюдателя все же ограничен. Значит, им важен именно этот участок нашей обороны. А что ценного здесь у нас? Только флот, – развил свою мысль де ла Мотт-Руж.
– Но какую угрозу может составить нашему флоту русская пехота, даже со своими скорострельными ружьями? Уж не хотите ли вы сказать, что русские собираются атаковать наши корабли своими брандерами. Но тогда зачем наблюдатель? – удивился Пелисье.
– Возможно, что готовится двойной удар – с суши и с моря? – высказал свое предположение генерал де ла Мотт-Руж.
– Двойной удар? Интересно, но маловероятно, генерал. Как бы там ни было, прикажите начать обстрел этого участка русской обороны. Если русские готовят удар, то они наверняка уже перебросили к передовой дополнительные силы.
Приказ командующего был немедленно исполнен, и скоро левый фланг укреплений коалиции окутал дым орудийных выстрелов. Русские канониры моментально ответили, что только усилило градус интриги.
Артиллерийская дуэль развернулась во всей красе. Град ядер и бомб с обеих сторон перелетал через линии передовых окопов, каждая сторона стремилась нанести урон неприятелю. Многим казалось, что повторялись грозные события годичной давности, когда коалиция впервые начала бомбардировку осажденного города.
На французских кораблях, стоявших в Камышовой бухте, пробили общую тревогу, и корабельные орудия развернулись в сторону берега для отражения возможного удара противника. Моряки адмирала Вилье были готовы встретить противника сокрушительным огнем, но тот не спешил появляться. Прошло полчаса, час, полтора часа яростной перестрелки, но русские упрямо не начинали атаки.
Раздосадованный адмирал уже собирался запросить Пелисье об обстановке на фронте, как ему доложили, что русский наблюдатель в воздушном шаре выбросил условный сигнал.
– Что это может быть? – удивленно спросил Вилье у своего помощника, контр-адмирала Клапейрона.
– Скорей всего, он что-то заметил в море и извещает об этом свое командование на земле, – высказал предположение моряк.
И адмирал согласился с ним:
– Наверное, вы правы, Жорес. Прикажите усилить наблюдение за морем. Русский разведчик явно следит за морем, и, значит, мы тоже скоро увидим то, о чем он сигнализировал.
Через некоторое время предположение Вилье полностью оправдалось. Наблюдатели доложили о появлении в море неизвестных дымов. Прошло несколько тревожных минут, и впередсмотрящие четко идентифицировали их как пароходы противника.
– Русские брандеры! – поспешно донесли адмиралу дозорные.
– Сколько их? – с тревогой выкрикнул Вилье.
– Двенадцать кораблей, господин адмирал. Идут четырьмя колоннами по три корабля.
– Все ясно! – прорычал адмирал. – Русские изначально не собирались атаковать нас с суши. Наблюдатель просто подтвердил наше пребывание в бухте и известил русских о приближении их ударной силы.
Он внимательно посмотрел в подзорную трубу и твердым голосом изрек:
– Ну что же, если русские хотят напасть на нас, пусть пробуют. Приготовиться к отражению атаки противника с моря! Но, клянусь всеми святыми, это будет им дорого стоить. Я не дам им возможности повторить успех Евпатории и Керчи. Я готов встретить этих сумасшедших, но мне непонятно, откуда у них взялось столько пароходов?
Адмирал Вилье был абсолютно прав, говоря, что атака на его корабли будет дорого стоить противнику. Чтобы достигнуть своих целей, пароходам придется миновать пространство, насквозь простреливаемое пушками союзников.
Словно догадываясь, что их ждет в бухте, русские брандеры не торопились атаковать изготовившиеся к бою французские корабли. Вместо этого они стали медленно маневрировать по морю, строго выдерживая определенное расстояние между собой и противником.
– Чего они ждут? Почему не нападают? – с тревогой спрашивал адмирал и не находил ответа. Так прошло некоторое время, пока с наблюдательных постов на берегу не поступило неожиданное сообщение.
– Русские выводят свои корабли из Севастополя! Идут одной колонной, в пять больших парусных кораблей. Два из них явно «Париж» и «Константин». Причем, на головном – адмиральский вымпел, – доложил адмиралу сигнальщик, чем вызвал сильное замешательство среди адмиральского штаба.
– Теперь все ясно! Противник, видимо, решил атаковать нас всей своей мощью. Что же, мы достойно встретим их, устроим русским новые Фермопилы! Поднять сигнал «Франция и император надеются на нас»! – приказал Вилье, и весь союзный флот погрузился в лихорадочное ожидание скорого боя.
Корабельные и береговые канониры ласково раздували свои слабо тлеющие пушечные фитили, наведя жерла своих любимых малюток на небольшой проход в бухту. Все с нетерпением ждали начала русской атаки, но питомцы Лазарева и Нахимова не спешили мериться силами с кораблями Второй империи.
Сначала отряд русских брандеров ждал присоединения к нему парусников, сохраняя ранее выбранную дистанцию. А когда воссоединение состоялось, русские корабли совершили перестроение и вместо того, чтобы атаковать французов, спокойно двинулись на запад двумя кильватерными колоннами.
Вначале изумленные французы посчитали этот маневр каким-то хитрым ходом в дьявольской игре противника. Сотни глаз исступленно смотрели на морскую гладь, пытаясь проникнуть в коварный замысел русских, но ничего не происходило. И только когда за горизонтом полностью исчезли дымы и паруса русской эскадры, стало окончательно ясно, противник увел свои корабли из Севастополя.
– Черт знает что! – воскликнул Вилье. – Противник и не собирался атаковать нас! Они просто вывели свои корабли под прикрытием брандеров, а наблюдатель только скорректировал время их выхода.
Как бы подтверждая правоту слов адмирала, воздушный шар русских, все это время висевший на привязи, стал медленно опускаться вниз.
– Прикажете атаковать их, мой адмирал? – спросил Клапейрон и тут же пожалел о своей ретивости.
– Вы что, с ума сошли, Жорес?! Атаковать двенадцать русских брандеров в открытом море ради пяти парусников?! И скольких кораблей я недосчитаюсь сегодня, гоняясь за этим сомнительным призом? Вы подумали об этом? – грозно спросил адмирал.
– Но, месье… – заикнулся было Клапейрон и мгновенно увял под гневным взглядом командира.
– Неужели вы не поняли суть действий врага? Они явно узнали от перебежчиков о наших планах нанести удар по Кинбургу и просто-напросто опередили нас. Это ясно как день. Иной трактовки действий русских я не вижу.
– А если это только ложный маневр и у вышедших в море кораблей иная цель?
– Какая? – скептически спросил Вилье. – Нанести удар по Батуми или Сухуми? Если так, то это забота исключительно Осман-паши, но никак не наша. Других целей для русских кораблей на Черном море сейчас нет.
– Вы как всегда правы, господин адмирал. Смешно и подумать, что такими силами они попытаются напасть на Босфор, – поспешил поддакнуть Клапейрон. – Сколько человек может чисто теоретически находиться на борту этих кораблей? Максимум пять тысяч. С ними пытаться атаковать Стамбул? Это чистая авантюра и самоубийство.
Таков был вердикт французских адмиралов, которые умели хорошо считать цифры и предпочли лишний раз «не дергать за хвост тигра» в лице русских брандеров. Уж слишком свежи и отчетливы были шрамы, нанесенные этим зверем. А еще в глубине их душ сидел инстинкт самосохранения, отлично понятный каждому истинному европейцу.
Адмирал Вилье был прав. Русские корабли действительно шли в сторону Кинбургской косы, намереваясь соединиться с четырьмя пароходами, покинувшими Севастополь еще раньше – глухой ночью, с полностью погашенными огнями. Встретившись с ними на подходах к косе, они тут же развернулись на юг, по направлению к Стамбулу.
Четыре брандера, прикрывавшие выход русского флота из Севастополя, являлись последним козырем графа Ардатова. Это были корабли Одесского пароходства, которые Михаил Павлович не стал использовать в августе прошлого года, разумно оставив их про запас.
Во главе одесского отряда граф поставил капитана второго ранга Шахова и ничуть не пожалел об этом. За одно только увеличение численности брандеров моряку полагалась боевая награда. Все дело было в том, что Шахов придумал простой, но очень смелый, если не сказать нахальный, ход. По его приказу были созданы бутафорские корабли, снабженные печами и высокими трубами. Специальная команда разводила на них огонь, шел густой дым, и даже опытный наблюдатель мог издалека принять их за настоящие пароходы.
В назначенный Ардатовым срок каждый из брандеров взял на буксир по два таких «шедевра русского судомоделирования», и втрое разросшаяся флотилия двинулась к Севастополю. Там молодцы Шахова исполнили свое представление в самом лучшем виде, и ни у кого из противников и мысли не возникло о столь дешевом обмане.
На Босфоре появление русской эскадры было подобно грому среди ясного неба, хотя надо отметить, что небо в тот день ясным как раз не было. Турецкие дозорные босфорских укреплений и предположить не могли, что осажденные в Севастополе черноморцы предпримут вылазку. Такой поступок граничил с безумием. Поэтому появившиеся на горизонте паруса адмирала Нахимова они с чистой совестью посчитали очередным караваном коалиции, идущим от берегов Крыма.
Караульщики заподозрили неладное только тогда, когда прибывшие с севера корабли начали производить не совсем понятные действия. Вместо того чтобы, как обычно, двигаться к узкому проливу одной кильватерной колонной, они неожиданно разбились на три неравные части. При этом к проливу устремились маленькие юркие пароходы, а парусники двумя колоннами стали приближаться к турецким укреплениям на берегу.
Там были старые береговые крепости, построенные в конце прошлого века по приказанию блистательного султана Селима III и спроектированные французскими инженерами. По клятвенному заверению строителей крепости были совершенно неприступны для атаки с моря, что вполне устраивало султана и его последующих наследников.
Возможно, крепости действительно были неприступны в эпоху их создания, но время неумолимо идет вперед, а человек подвержен лени и часто не поспевает вслед за ним. Сия досадная тенденция повлияла и на босфорские крепости, прозванные «Европой» и «Азией». С каждым десятилетием они незаметно ветшали и дряхлели, а отпущенные на их реконструкцию деньги без зазрения совести разворовывались прожорливыми османскими чиновниками. Поэтому они только на бумаге оставались неприступными укреплениями, а на деле уже давно утратили этот статус.
Все это выяснила русская разведка к середине 1853 года, когда планировался внезапный удар по проливам. У Павла Степановича Нахимова не было оснований предполагать, что за прошедшее с тех пор время турки что-либо серьезно изменили в своей обороне. Дав согласие на проведение операции, адмирал в глубине души не до конца верил, что коалиция не помешает русским кораблям покинуть Севастополь. Однако чудо случилось, и теперь все зависело только от него одного.
Перед грядущим сражением Нахимов поделил все имеющиеся в его распоряжении силы. Корабли «Париж», «Чесма» и «Императрица Мария» под флагом самого адмирала должны были привести к молчанию укрепления «Европы». «Константину», «Ростиславу» и пароходам под флагом вице-адмирала Новосильского предстояло атаковать «Азию». Брандеры капитана Шахова Нахимов оставил в резерве, так как сейчас от них не было никакой пользы.
Корабли русской эскадры еще только приближались к Босфору, когда адмирал вызвал к себе на мостик графа Ардатова.
– Перед тем как идти в бой, я хотел бы прояснить один важный вопрос, Михаил Павлович, – без обиняков начал разговор Нахимов. – Я намерен атаковать врага не с обычного расстояния в орудийный выстрел, а с более близкого. Такова моя тактика. Однако помимо моряков на борту кораблей находятся солдаты, и потому я хотел бы узнать ваши намерения относительно них. Потребуете ли вы, чтобы они были спущены на берег до боя? Или предпочитаете спустить их после?
Граф помолчал, размышляя, а затем сам спросил собеседника:
– А как вы сами считаете, Павел Степанович, следует поступить в этом деле?
– Конечно, выгрузка десанта перед боем сильно свяжет нам руки, и эффект внезапности будет утрачен. Вне всякого сомнения, в этом случае мы понесем сильный урон при подавлении береговых батарей. Однако если солдаты останутся на борту кораблей, то подвергнутся большому риску, а они будут очень вам нужны в последующем. Вам решать, Михаил Павлович.
– Значит, решать мне, – проговорил Ардатов задумчиво, а потом, глядя в осунувшееся лицо адмирала, произнес: – Я полностью вверяю наши жизни в ваши руки, Павел Степанович.
Трудно было сказать, обрадовался Нахимов этому решению или нет. Он только сухо поклонился графу и приказал своему адъютанту собрать офицеров корабля на совет. Ардатова туда не пригласили, на что граф не обиделся. В морской тактике и стратегии он плохо разбирался.
С ужасом наблюдали турки, как корабли под флагом самого «Нахим-паши» медленно приближались к их укреплениям. Несмотря на свою неподготовленность к внезапному нападению грозного врага, турки все же первые открыли огонь по русским кораблям, плывущим прямо на дула батарейных орудий.
– Аллах повредил разум неверных! Они сами идут навстречу своей смерти! – вскричал Мушавер-паша, комендант крепости, наблюдая за кораблями противника.
Турецкие батареи дали один залп, второй, третий, а русские корабли все шли и шли вперед, не обращая внимания на падавшие ядра. Из всех кораблей эскадры особенно пострадал идущий первым «Париж». Вражеские снаряды повредили его такелаж, несколько парусов и фальшборт. Матросы, бывшие на верхней палубе, с тревогой поглядывали на мостик, где находился адмирал Нахимов, выказывавший полное пренебрежение к грохочущей вокруг него смерти. Держа в правой руке свою неизменную подзорную трубу, он время от времени вычислял расстояние и отдавал команды.
Рядом с ним стоял граф Ардатов, который на предложения спуститься вниз, неизменно отвечал категорическим отказом.
– Я считаю, Павел Степанович, что вполне заслужил право находиться рядом с вами в столь важный для истории момент, – говорил он, с интересом рассматривая вражеский берег в подзорную трубу.
– Но это очень опасно для вашей жизни, Михаил Павлович – упорствовал адмирал.
– Не беспокойтесь, меня есть кем заменить. И здесь, и в свите государя, – отрезал Ардатов, и на том прения прекратились.
Тем временем русские корабли вышли на выбранную Нахимовым дистанцию, которую все называли «пистолетный выстрел». Это был излюбленный маневр адмирала, когда безопасность кораблей приносилась в жертву возможности стрелять с близкого расстояния, и теперь все зависело от мастерства русских комендоров. Павел Степанович свято верил в своих матросов, и они в очередной раз не подвели командира.
Величаво развернув свои борта к берегу, русские артиллеристы дали ужасающий залп по позициям врага. Миг, и турецкие укрепления окутались дымкой от разрывов русских бомб. Когда дым развеялся, оказалось, что верх одержала русская сторона.
Прошедшие отличную школу адмирала Нахимова, получившие бесценные навыки стрельбы при Синопе и Севастополе, русские комендоры уже со второго выстрела накрывали свои цели. Под их метким огнем одно за другим замолкали турецкие орудия на берегу, но это отнюдь не означало быструю и легкую победу. В течение сорока минут вражеский берег продолжал огрызаться орудийным огнем, нанося урон русским кораблям. До конца не веря в свое поражение, турки упорно продолжали стрелять по противнику, но их канониры стреляли не так удачно, как пушкари грозного Нахим-паши. Время, отпущенное судьбой на этот бой, миновало.
Необычная тактика русского адмирала вновь принесла победу. Батареи противника были приведены к полному молчанию, а уцелевшие после обстрела турецкие солдаты бросились в тыл, дабы известить султана о своем поражении.
Примерно по такому же сценарию разворачивались события в колонне вице-адмирала Новосильского, штурмовавшего «Азию». Его корабли так же благополучно вышли на «пистолетную» дистанцию и полностью подавили сопротивление врага. С единственной только разницей, что ученик, в отличие от учителя, затратил на уничтожение батарей противника около часа.
Обрадованный благополучным исходом боя, Нахимов уже приказал начать высадку на берег десанта, как вдруг на поле сражения появился новый персонаж, появления которого никто не ожидал.
Так случилось, что в это время в Стамбуле находились три французские плавучие батареи. Эти корабли были результатом последних творческих поисков европейских инженеров, стремящихся сказать новое слово в деле кораблестроения. Получив положительный результат при обстреле укреплений Свеаборга, французы решили повторить испытание батарей под стенами Севастополя.
Пытливые европейские умы внесли решительные изменения в конструкцию своего детища. Все борта кораблей были покрыты железными листами, укрепленными на деревянную подкладку, что, по мнению изобретателей, должно было сделать их неуязвимыми для вражеских ядер и бомб. Подобными железными листами были частично выстланы и палубы кораблей, превращая их в настоящие броненосцы.
Застигнутые осенним штормом в Мраморном море, батареи стояли на рейде Стамбула в ожидании прибытия союзных кораблей из Севастополя, чтобы вместе с ними совершить длительных переход через море. Едва только в турецкой столице стало известно о появлении русской эскадры у Босфора, как командир отряда броненосцев, капитан Монседи, отдал приказ атаковать врага. Узкий пролив и наличие паровых машин, по мнению командира, давал батареям огромный шанс на победу.
Все три корабля носили грозные названия – «Лава», «Опустошающий» и «Гремящий», – и это были не пустые слова. Каждая из батарей имела на своем борту шестнадцать пятидесятифунтовых орудий, а также по два носовых двенадцатифунтовых орудия. Всю силу и мощь огня этого противника первыми на себе испытали русские пароходы из отряда Новосильского. Принудив к молчанию крепость «Азия», они совершили разворот и, двигаясь к кораблям адмирала Нахимова, оказались как раз на пути вражеских батарей.
Русские пароходы смело вступили в бой с противником. Казалось, численное преимущество на их стороне, а мастерство корабельных артиллеристов поможет победить врага. Однако все было не так просто. Ядра и бомбы, выпущенные с русских кораблей, точно падали на борта и палубу батарей, но при этом не наносили никакого ущерба противнику. Все, чего смогли достичь русские пушкари, – они вывели из строя три орудия путем прямого попадания в орудийные порталы.
Ущерб, производимый противником, был куда серьезнее. Маневренность русских кораблей позволяла уменьшить число попаданий снарядов неприятеля, но если бомбы или ядра все же падали на пароход, повреждения были весьма существенными для таких малых судов.
Желая помочь своим товарищам в борьбе с диковинными монстрами, в бой вступил «Ростислав», но и его ядра ничего не смогли сделать против творения французских инженеров. Плавучие батареи неприятеля оставались неуязвимыми для русских пушек.
Стоя на капитанском мостике «Парижа», Ардатов с огромной тревогой наблюдал за боем. Вместо ожидаемой победы русские корабли получили бой, исход которого был неясен. Перевес по числу орудий был явно на стороне русских, но какая-то таинственная сила мешала им использовать его.
Граф в сотый раз подносил к глазам трубу, когда сильный взрыв потряс морские просторы Босфора. Высокий белый столб воды взметнулся там, где еще секунду назад находился пароход «Одесса», извещая о первой потере среди кораблей адмирала Нахимова.
Прошло еще несколько минут ожесточенного боя, и красавец «Бессарабия» стал зарываться носом и медленно тонуть на глазах у всей эскадры. Это позволило врагу перенести часть огня на «Ростислава», мужественно пытавшегося поразить коварного врага.
– Прикажете передать Шахову сигнал к атаке вражеских кораблей, – обратился к Нахимову Михаил Павлович.
– Вы считаете, что пришла пора использовать ваш последний козырь?
– Иного выхода я не вижу. Если дело и дальше пойдет подобным образом, противник сорвет нам всю операцию, – сказал граф, и адмирал согласился с ним.
– Сигнал Шахову, «Атака!» – приказал Нахимов, и тотчас несколько голосов повторили его приказ.
Все пароходы капитана второго ранга Иллариона Шахова находились в полной боевой готовности. Единственное, что не было сделано ни на одном корабле, так это не были подготовлены спасательные шлюпки. Наличия больших кораблей противника в Стамбуле не предполагалось. Впрочем, этот нюанс нисколько не смутил командира брандеров. Едва только был получен приказ, как он немедленно приступил к его исполнению, ибо сам видел, что медлить нельзя. На флагштоке капитанского парохода взвился сигнал «делай как я», и брандеры устремились в свою первую и последнюю атаку.
Вначале французы не вполне оценили угрозу, исходившую от маленьких русских пароходов, быстро идущих на сближение. Оставив расстрел малоподвижного «Ростислава», «Гремящий» нехотя перенес огонь с лакомой цели на внезапно появившегося противника. Батарея дала один залп, затем другой, но результата не было никакого. Французские ядра ложились далеко в стороне от русского брандера, управляемого Шаховым.
Командующий «Гремящим» Жером Бюсси слишком поздно понял, что это за пароход вступил с ним в схватку. Несмотря на наличие паровой машины, плавучая батарея была слишком громоздким и неповоротливым кораблем, и потому у французов просто не было времени развернуть судно носом к противнику, дабы уменьшить ущерб от столкновения.
Вся надежда у прозревшего Бюсси была только на крепость брони его корабля. Громко вознес он слова молитвы всем святым, но они не услышали капитана «Гремящего». В споре брони и снаряда победил снаряд. Вернее сказать, мина, для создания которой русские моряки не пожалели пороха.
Взрыв был такой сильный, что железную броню вдавило внутрь судна, словно листок бумаги, а в образовавшуюся пробоину с шумом хлынула вода. Запас остойчивости у плавучей батареи был невелик, и любая пробоина для нее была смертельна. Вскоре грандиозное творение европейских инженеров нехотя завалилось на бок и затонуло.
Внезапная гибель «Гремящего» стала большой неожиданностью для Монседи. Увлеченный схваткой с «Владимиром», у которого от вражеского огня были большие повреждения, капитан Монседи просто просмотрел момент столкновения своей батареи с русским брандером, посчитав его взрыв чистой случайностью.
«Скорее всего, русское ядро случайно перелетело через орудийный порт, предварительно уничтожив находившееся там орудие. А Бюсси, в свою очередь, уничтожил близко подошедшего врага», – подумал Монседи, продолжая громить орудиями «Лавы» русский пароход. В своей окончательной победе он не сомневался. Французские канониры уже пристрелялись к «Владимиру», и их ядра все чаще и чаще поражали борт русского парохода.
Прошло несколько минут боя, прежде чем дозорный доложил Монседи о действии нового противника.
– Капитан, русский пароход пошел на сближение с нами, – доложил наблюдатель.
– Прекрасно, господа решили опробовать на нашей броне свой главный носовой калибр, – усмехнулся француз. Он был полностью уверен в силе своей брони, но все же приказал перенести часть огня на «русскую блоху», как он окрестил брандер лейтенанта Колокольникова.
То, что эта «блоха» гораздо опаснее, чем казалось на первый взгляд, Монседи понял, когда между ними оставалось меньше двадцати метров. На атакующем его пароходе совершенно не было орудий, а на носу крепилось множество черных шаров.
– Брандер, русский брандер! – воскликнул капитан и отдал приказ развернуться носом к плывущей на них опасности. Возможно, «Лаве» и удалось бы уменьшить ущерб от столкновения с врагом, но французам просто не хватило времени. Не обращая внимания на огонь противника, «русская блоха» все же прорвалась к «Лаве» и совершила подрыв.
Столб воды в обрамлении черного дыма стремительно взлетел к небесам, а затем нехотя стал оседать вниз, но, не успев достичь поверхности моря, вновь устремился вверх. Когда же водная пелена спала, взгляду моряков открылась ужасная картина. Русский брандер, вернее, его чудом уцелевшие останки горели, объятые языками пламени. Рядом с ними находился искореженный взрывом остов «Лавы». Корабль был обречен.
От взрыва русских мин, находившихся на носу парохода, огонь проник глубоко в корпус судна и вызвал пожар в носовом пороховом погребе.
К чести командира «Опустошающего», капитан Лассаль не оставил поле боя, обратившись в бегство, а смело вступил в поединок с русским брандером мичмана Лобанова. Чтобы атаковать врага, мичман вынужден был сделать затяжной маневр, и Лассаль не удержался от соблазна использовать выпавший ему шанс. Свято веря в силу своих орудий, француз прекратил обстреливать «Громоносец» и сосредоточил весь огонь на брандере.
Один за другим французские канониры обрушивали силу своих пушек против маленького парохода, но каждый раз он оставался неуязвим. Всего только два раза вражеские ядра повредили корабль Лобанова, но это были лишь случайные попадания.
Сам Михаил Павлович с замиранием сердца наблюдал за скоротечным сражением, и каждый раз, когда брандер бросался в атаку, горячая волна охватывала его всего.
– Давай, милый, давай. Разнеси его! – говорил граф, не отнимая подзорную трубу от глаз.
Цена поединка была слишком высока. Уцелей сейчас французская батарея, и на всей операции можно ставить крест. Последний из русских брандеров, благодаря преступной халатности интендантов, к моменту выхода в море не имел на своем борту мощного заряда. Об этом Ардатов узнал только во время похода, когда что-либо исправить было уже невозможно.
– Давай, давай, Андрюша! – шептали губы графа, и Андрюша не подвел. Прорвавшись сквозь огневой щит противника, он мастерски вывел брандер на угол атаки и столкнулся с французской батареей. И хоть взрыва порохового склада на борту «Опустошающего» не произошло, но остойчивость судна была потеряна, и вскоре под ликующие крики русских матросов вражеская батарея опрокинулась и затонула.
Едва только это произошло, как Ардатов истово перекрестился и обратился к Нахимову с просьбой спасти оставшихся в живых членов экипажей брандеров. Сразу же взвились на мачте сигнальные флаги, но русские корабли уже сами, без приказа адмирала, пытались оказать помощь уцелевшим героям.
К всеобщей радости, удалось спасти почти весь экипаж первого брандера во главе с капитаном Шаховым. Ему вместе с кочегаром Завгородним удалось благополучно покинуть тонущий брандер и, уцепившись за перевернутую шлюпку, продержаться до подхода помощи.
Так же благосклонна судьба была и к Лобанову. Из трех человек экипажа геройского брандера никто не был ранен, что было расценено всеми как огромная удача. Однако благосклонность госпожи удачи не коснулась экипажа брандера лейтенанта Колокольникова. Все моряки погибли в огненном взрыве вместе со своим командиром.
Радость победы смешалась с горечью утрат. Впереди моряков ждала высадка десанта, ничуть не менее сложное и опасное предприятие, чем уничтожение крепостей Босфора. Появись в этот момент любой английский или французский корабль, и вновь успех всей операции повиснет на волоске. Но, видимо, судьба была добра к русским морякам, и высадка на берег прошла благополучно. К концу дня с кораблей сошла основная часть десанта, однако полностью свои трюмы моряки смогли очистить лишь к глубокой ночи. Всего на вражеский берег было высажено около четырех с половиной тысяч пехотинцев под общим командованием генерал-майора Муравьева.
Только когда последний пехотинец покинул корабли эскадры, адмирал Нахимов стал подводить итоги всей операции, а они были не столь радостными. Погибли два парохода, выбыли из строя три брандера, почти каждый корабль эскадры имел различные повреждения.
Особенно плохо обстояли дела на «Ростиславе» и «Владимире». Оба корабля были основательно побиты вражескими ядрами. Но если повреждения «Владимира» могли быть устранены, то на «Ростиславе» открылась течь, которую своими силами моряки ликвидировать никак не могли.
Правильным решением была бы отправка парусника в Севастополь под конвоем другого корабля. Раньше черноморцы в подобных случаях так и поступали, но в нынешних условиях Нахимов не мог позволить себе подобного шага. Отправлять же корабль в одиночку да еще в порт, находящийся в осаде, означало верную гибель «Ростислава».
Адмирал молча выслушал рапорты капитанов, а затем сказал:
– Как ни тяжело мне принимать это решение, но я вынужден отдать приказ о затоплении «Ростислава».
– Как же так, Павел Степанович?! Как это возможно?! – удивленно заговорили моряки. – Англичане и французы не смогли нас потопить, так мы сами себя…
– Молчать! – властно приказал Нахимов, и в каюте сразу наступила тишина. – Вы что думаете, что мне, моряку, легко говорить такие слова? Корабли – это дети мои, но в нынешнем положении иного выхода я не вижу. Да, господа.
Нахимов горестно вздохнул, а затем продолжил свою речь:
– Если думаете, мы просто так «Ростислав» уничтожим, глубоко ошибаетесь. Его девяносто шесть пушек с боевым запасом ой каким подспорьем будут нашим солдатикам! Да и экипажу незачем будет на берегу сидеть. Пришли мы сюда основательно и надолго, и значит, нам надо свои укрепления на Босфоре строить. Лучше турецких. Такие, чтобы никто взять не смог бы. Вот о чем думать надо, господа офицеры, а не лить слезы по кораблю! Сколько их после войны новых построить можно!
Больше спорить с адмиралом никто не посмел, и рано утром с «Ростислава» стали снимать орудия. Пока все это происходило, остальные корабли эскадры устремились к Стамбулу, который провел всю ночь, дрожа от страха.
Внезапное появление у пролива не знавшего поражений Нахим-паши и уничтожение им сначала босфорских крепостей, а затем и французских броненосцев потрясло османскую столицу. Едва стало известно о гибели кораблей капитана Монседи и высадке русского десанта, как город охватила паника.
Все вспомогательные суда союзников и даже те, что проходили ремонт в стамбульской гавани, срочно покинули турецкую столицу, держа курс на Дарданеллы. У самого правителя Порты для бегства из столицы к этому моменту не было ни одного корабля. Все те, что остались после синопского погрома, либо находились в Батуми, либо уже ушли в Варну или к Дарданеллам.
Вообще, положение турецкого султана было аховым. Все лучшие войска правителя правоверных находились в Крыму, на Кавказе или в Болгарии. Поддавшись советам англичан, Абдул-Меджид отправил на защиту Дуная свои последние резервы. Оставшаяся в городе султанская гвардия была пригодна для войны с собственным народом, но никак не для битвы с русскими воинами.
Всю ночь в султанском дворце шло заседание дивана, на котором придворные советники султана пытались выработать спасительную для столицы стратегию. Больше всего турки боялись, что русские корабли начнут бомбардировку беззащитного Стамбула.
Советники султана сразу предсказали восстание христианского населения столицы, которое при поддержке русского десанта легко перейдет в массовую резню турок. О численности русской пехоты никто ничего не знал толком, но, судя по количеству костров, которые гяуры развели на берегу Босфора, их было никак не менее десяти тысяч. Так говорила народная молва, и уже ничто не могло изменить это представление.
Все население огромного города с замиранием сердца следило за вхождением в бухту Золотой Рог четырех больших кораблей грозного Нахим-паши, принесшего столько несчастья и горя турецкой короне. Тысячи глаз напряженно следили за движением русских парусников, а когда они встали на якорь напротив Семибашенного замка, турки облегченно вздохнули. Бомбардировки не будет, по крайней мере сегодня.
Сразу после этого к «Парижу», на котором держал свой флаг Нахимов, устремилась султанская галера с главным визирем на борту. Высокому переговорщику был подан трап, и вскоре посланец султана предстал перед двумя командирами этого похода, Нахимовым и Ардатовым. Соблюдая положенный этикет, высокие стороны общались через переводчика, хотя сам Павел Степанович неплохо владел турецким языком. Собираясь воевать с турками, он еще в далекой молодости поставил себе задачу овладеть языком противника и заметно преуспел в этом деле.
Согласно договоренности, с визирем в основном говорил Ардатов. Он предстал перед визирем как переводчик непобедимого Нахим-паши, угрюмо сидящего за столом и внимательно слушающего, правильно ли граф излагает его мысли.
Фигура адмирала в этот момент была столь колоритна, что все время переговоров визирь только и делал, что почтительно смотрел на Нахимова и не обращал большого внимания на Ардатова. И было от чего.
Первые слова знаменитого флотоводца повергли визиря в шок. Гневно сверкая очами, Нахимов объявил турецкому султану ультиматум. Если через двадцать четыре часа не будет объявлено о перемирии между Россией и Турцией и не начнутся мирные переговоры, он будет вынужден обратить турецкую столицу в пепел. Такова воля русского императора. В знак своего согласия начать переговоры султан должен немедленно закрыть морские проливы для движения кораблей всех иностранных держав и послать гонцов в войска с известием о прекращении военных действий.
Напрасно визирь плел витиеватые речи, пытаясь найти лазейку в русском частоколе. Нахимов был непреклонен. Демонстративно достав часы, адмирал откинул крышку и бесстрастно известил визиря, сколько осталось часов для принятия окончательного решения.
– Не стоит тратить драгоценное время понапрасну, сидя в моей каюте. На вашем месте я как можно скорее известил бы султана о наших требованиях, – властно молвил Павел Степанович и встал из-за стола, показав, что переговоры окончены.
От этих слов великого визиря как ветром сдуло с русского флагмана. Прошел час, и галера с посланцем правителя правоверных появилась вновь. Низко кланяясь, он известил Нахим-пашу о готовности султана заключить перемирие и о его желании узнать предварительные условия мира.
В гости к султану было решено отправить Ардатова – неразумно обоим вождям похода идти к побежденному врагу. Сказано – сделано. Облачившись в парадный мундир, Ардатов отбыл на встречу с правителем Блистательной Порты. Не прошло и часа, как посланник русского царя переступил порог Семибашенного замка. Со страхом встретили графа обитатели султанского дворца, торопливо проведя его в покои правителя.
Условия мирного договора, которые привез граф Ардатов султану Абдул-Меджиду, были заранее согласованы с императором Николаем. Полностью доверяя своему посланнику, он выдал Ардатову свой рескрипт на право подписания мирного договора. Сдержанно поклонившись напуганному султану, Михаил Павлович начал твердым голосом зачитывать условия заключения мира.
Русский император был согласен прекратить войну с Блистательной Портой в обмен на контроль над устьем Дуная, присоединение к России Молдавского княжества и сохранение совместного с Турцией протектората над княжеством Валахия. Кроме того, русские требовали назад взятые Карс, Ардагар и Баязет, милостиво оставляя во владениях султана Эрзурум. Что касается проливов, то царь был согласен вернуться к довоенному статус-кво, который запрещал движение через проливы военных кораблей нечерноморских держав.
Выдвигая столь мягкие условия мира, Ардатов полностью повторял действия фельдмаршала Паскевича в предыдущей войне. Тогда, имея в своем распоряжении малое количество войск и угрожая вторжением в Стамбул, Паскевич добился мира на вполне приемлемых для турок условиях. Точно такая же задача было теперь и у Ардатова. Пользуясь безвыходным положением турецкого правителя, граф стремился не столько присоединить к Российской империи как можно больше новых земель, сколько нейтрализовать важного члена антирусской коалиции для ее полного и окончательного раскола.
Согласовывая с царем пункты мирного договора, Михаил Павлович с большим трудом убедил Николая не требовать от султана расширения автономии для славян, на чем император ранее настаивал. Считая себя покровителем всех христианских народов турецкой империи, государь с болью в сердце и грустью в душе согласился на эту уступку.
Солнце уже спускалось к горизонту, когда аудиенция у султана подошла к концу и столь важное для России перемирие было заключено. Было также принято решение незамедлительно начать переговоры между двумя сторонами с целью скорейшего подписания мирного договора.
Радостный Ардатов с большим трудом сохранял сдержанный вид по пути на корабль и смог дать волю чувствам, только переступив порог адмиральской каюты. Сразу же был составлен подробный доклад государю, который был немедленно отправлен с пароходом «Громоносец». «Большой блеф» удался, но предстояло еще много работы по закреплению полученного успеха.

Глава VIII. Когда мы были на войне: окончание

«Если враг тянет время, обещая мир заключить либо дань заплатить, значит, он ждет откуда-то помощи и хочет одурачить тебя». Так говорилось в «Стратегиконе» – древней книге воинского искусства византийского полководца Кекавмена. Ардатов случайно приобрел эту книгу пять лет назад в одной из букинистических лавок Парижа и нисколько не пожалел потраченных денег. Прошло много столетий, но высказанные в ней мысли нисколько не утратили актуальности. В этом граф убедился на третий день ведения переговоров с великим визирем.
Казалось, предложенные султану условия мира были самыми благоприятными. Территориальный ущерб минимален, военной контрибуции никакой, честь правителя Порты никоим образом не задета. Только подпиши, и наводящие ужас на Стамбул русские корабли немедленно покинут Босфор и уберутся восвояси. Однако турки по непонятной причине тянули. Даже несмотря на то, что испытывали сильный страх перед грозным Нахим-пашой, а в их распоряжении не было силы, способной перебить русский козырь.
Будь у Ардатова хорошие осведомители в султанском окружении, он наверняка смог бы распутать этот клубок неожиданных противоречий, нарушающих обычную логику, но увы, русского посла в Стамбуле не было, а о тайных связях при дворе Абдул-Меджида граф не был информирован. Впрочем, для прояснения истины Михаилу Павловичу вполне хватило наставлений «Стратегикона».
– Бузу затевают наши переговорщики, Павел Степанович, – сказал граф Нахимову, вернувшись на «Париж» после очередного впустую потраченного дня.
– Да, это очень на них похоже, – согласился с ним адмирал. – Убедились, что мы не станем бомбить город, вот первый страх и прошел. А теперь начали торговаться. Это они умеют.
– В том, что умеют, я уже полностью убедился, но вот какой нам резон от этого. Не сегодня-завтра к Босфору могут пожаловать французы из Севастополя, да и в заверения султана о закрытии Дарданелл я, честно говоря, мало верю.
– Я признаться, Михаил Павлович, тоже. Даже если турки и объявят пролив закрытым, англичане могут силой прорваться через него в Пронтиду для выяснения отношения с султаном. Я, по крайней мере, так и поступил бы.
– Что же мы имеем на данный момент? – спросил адмирала Ардатов, склоняясь над картой Босфора.
– Матросы с «Ростислава» уже приступили к возведению временных укреплений на берегу пролива, активно привлекая к этой работе местное греческое население. Сегодня в обед капитан Кучерин донес, что пушки с «Ростислава» сняты и вместе с трофейными орудиями уже установлены в сторону моря. Сам фрегат затоплен перед крепостью, и некоторое время сможет исполнять роль подводного заграждения.
– Насколько жизнеспособны наши планы по обороне пролива? – осторожно, не желая обидеть Нахимова, спросил граф.
– Вполне жизнеспособны. Как показал опыт обороны Севастополя, союзники предпочитают вести стрельбу с дальних дистанций и очень чувствительны к ответным ударам. Броненосных батарей у них больше нет, и потому, я думаю, они не отступят от своей привычной тактики. Нашим батареям на Босфоре обстрел с дальних дистанций не принесет большого вреда, за это я вам ручаюсь. А если на помощь Кучерину послать еще и «Чесму», то войти в пролив французам будет очень затруднительно.
– А как наше положение здесь, в Стамбуле?
– Примерно такое же, – ответил Нахимов, – с двумя моими линейщиками, «Императрицей Марией», «Владимиром» и вашим брандером мы сможем нанести большой урон любому противнику.
– Ну, если учесть, что большинство британских кораблей покинуло Крым, то вряд ли они смогут послать к Дарданеллам крупное соединение кораблей, – высказал предположение граф, и адмирал согласился с ним.
– Да, Индия им дорого стоит. А что ваши стрелки? Смогут отразить турок, если вдруг у тех появятся свежие силы?
– Я верю в способность дивизии генерала Муравьева разбить любого врага. Прусские винтовки уже себя прекрасно показали в деле. Жаль, что вы не видели их результаты.
– Охотно верю, но ведь любого солдата можно застать врасплох, а турки на это дело большие мастера.
– Надеюсь, что это не случится, Павел Степанович. Позиция, которую занимают наши солдаты в районе Галаты, очень удобная для отражения нападения противника. Она исключает возможность флангового обхода и вынуждает неприятеля атаковать исключительно в лоб. Кроме того, премьер-майор Паподаки сумел наладить тесный контакт с местными христианами. Здесь, на Востоке, дурные вести имеют особенность быстро разноситься, и потому, я надеюсь, нас предупредят заранее.
– Ваши слова да Богу в уши. Значит, будем ждать плохих вестей, – подытожил Нахимов.
– Будем ждать. Больше нам ничего не остается, – смиренно произнес граф.
Предчувствия Ардатова относительно тайных замыслов переговорщиков имели под собой вполне реальные основания. Уже в первый день вторжения русских султан был готов подписать предложенный ему мирный договор, но в дело вмешались придворные, состоящие на содержании английского посла.
– Не торопись, государь, связывать свои руки мирным договором, предложенным тебе гяурами. На самом деле они не так сильны, как кажется, и все их миролюбие – это только туманный занавес, предназначенный скрыть правду от твоих глаз, – шептали султану льстивые придворные.
– И что же они пытаются скрыть от моего взора? – с тайной надеждой спрашивал султан подкупленных советчиков, и те послушно пересказывали слова британского посла, сэра Френсиса.
– У русских не так много сил, как это кажется, ибо число стоящей у Галаты пехоты никак не больше пяти тысяч человек. Корабли Нахим-паши серьезно пострадали от боя с нашими крепостями. Один они срочно поставили на ремонт в док французов, другой отослали домой, а третий были вынуждены затопить. Так сильно он пострадал от ядер Мушавер-паши.
– Пусть будет так, но оставшиеся корабли вполне способны сровнять с землей половину Стамбула и мой дворец в первую очередь, – резонно сомневался султан, но сладкоголосые придворные успокаивали его.
– В Дарданеллах сел на мель французский транспорт с тысячью солдат, плывущий в Севастополь. Его конвоировали два паровых корвета, которые сейчас пытаются снять его с мели. Там же сейчас находится британский корабль с полутора тысячью солдат, плывущий в Индию. Сэр Френсис уже известил их о появлении русских и приказал идти тебе на помощь. Продержись всего несколько дней, и союзники обязательно прогонят Нахим-пашу. У русских нет паровых корветов. Одни блохи, да и те порядком потрепанные, – советовали своему властителю британские подпевалы, и, польстившись на их щедрые посулы, султан воздержался от скорого подписания мира.
В самом деле, к чему спешить, если есть возможность дать отпор врагу, да к тому же чужими руками. Конечно, придется отдать свою придворную гвардию под командование англичан, но тогда общая численность войск достигнет девяти тысяч человек, и они обязательно сбросят русских в море.
Итак, султан принял решение, а главный визирь стал искусно тянуть время, выискивая всевозможные дипломатические проволочки. К концу третьего дня переговоров в султанский дворец пришла радостная весть. Союзный флот и армия на подходе и уже завтра утром будут на пороге турецкой столицы.
Казалось, все идет хорошо, но судьба на войне не всегда бывает благосклонна только к одной из сторон. Как показывает жизнь, она справедливо раздает всем сестрам по серьгам. Свои «серьги» в виде одинокого рыбака-грека получила и Россия. Глубокой ночью тот подплыл к стоящей на якоре русской эскадре, поднялся на борт флагманского корабля и потребовал встречи с адмиралом Нахимовым. С опаской поглядывая на освещенный огнями Семибашенный замок, грек торопливо поведал русскому флотоводцу о появлении вблизи турецкой столицы нескольких кораблей, с которых на берег сошло множество солдат, одетых не в турецкую форму. Рыбак точно назвал число кораблей противника и даже смог обозначить их класс.
«Кто предупрежден, тот вооружен» – гласит древняя мудрость, и следующий день в полной мере подтвердил ее правоту. Когда утром к флагманскому «Парижу» подошла пышная галера, присланная великим визирем за графом Ардатовым, выяснилось, что переговоров сегодня не будет.
– Его светлость сильно недомогает и просит перенести переговоры на завтра, – объявил туркам стоявший на мостике дежурный офицер.
Услышав эту весть, посланец визиря изобразил на своем лице скорбь по поводу болезни «малика Ардата» и любезно предложил помощь в виде лекаря самого султана.
– У нас есть свои хорошие лекари, – отрезал моряк, и разговор закончился, к большому огорчению посланца великого визиря.
Говоря, что граф не сможет отбыть на переговоры, дежурный офицер не сильно грешил против истины. Ардатов еще с прошлой ночи находился на берегу, готовясь вместе с солдатами генерала Муравьева принять участие в сражении на суше. В том, что противник предпримет против них двойной удар, никто из вождей русской экспедиции на Босфор не сомневался.
Первым силу этого удара пришлось испытать морякам. Примерно через час после отплытия галеры визиря дозорные заметили на горизонте вражеские корабли, уверенно движущиеся прямо к стоянке русской эскадры. Главной ударной силой противника были два паровых корвета – «Тулон» и «Ваграм», идущих в бой под французским флагом.
Быстроходные и хорошо вооруженные, они привычно сопровождали транспорт с солдатским подкреплением для армии Пелисье, когда им пришло внезапное известие о нахождении русской эскадры на Босфоре.
Первым желанием французских капитанов было повернуть обратно, но посланник британского посла столь красочно расписал бедственное положение русских кораблей, стоящих у Стамбула, что настроение у них моментально изменилось. Отбросив прочь свои сомнения и страхи, орлы Второй империи смело устремились в бой, твердо решив одержать победу.
Правда, тот коварный англичанин, дабы не нагнетать лишних волнений, ничего не сказал о трагической судьбе французских броненосцев. Он, вероятно, рассудил так: «Французским капитанам совсем не обязательно знать всю правду о сражении на Босфоре, всему свое время, сейчас главное разбить русских и удержать султана от подписания мирного договора, а дальше видно будет».
Вместе с французами в бой против эскадры адмирала Нахимова шел британский линейный корабль «Куин». Покинув негостеприимные берега Балаклавы, он направлялся в Индию для подавления восстания сипаев. Однако открывшаяся в корабельном трюме течь заставила «Куин» встать в Стамбуле на ремонт. Корабль покинул турецкую столицу всего за несколько часов до появления на Босфоре русской эскадры и был перехвачен посланцем сэра Френсиса у Дарданелл.
Командир «Куин», капитан Кнабс, в отличие от французов, был гораздо лучше информирован о последних событиях на Босфоре и не горел желанием встречаться с русскими кораблями. Однако, проклиная судьбу, сэра Френсиса и русского адмирала, он был вынужден присоединиться к французам.
Стоя на капитанском мостике своего любимого флагмана, адмирал Нахимов внимательно наблюдал за приближением врага. Сутулясь больше, чем обычно, Павел Степанович не отрывал взгляда от судов противника.
– Два паровых корвета и один линейный корабль, – с напряжением в голосе произнес командир «Парижа» капитан Колычев, сильно опасавшийся за исход предстоящего боя.
– Отлично это вижу, Сергей Дмитриевич, и скажу честно, очень рад этой встрече, – хладнокровно произнес адмирал.
– Рады, Павел Степанович? – простодушно удивился Колычев.
– Да. Рад тому, что противник нападает при довольно выгодном для нас положении. Стоя на якорях, мы лишаем вражеские корабли их преимущества в скорости и заставляем проводить сложные маневры. А это скажется на результатах их стрельбы, – убежденно произнес Нахимов. Его собеседник быстро окинул взглядом море, а затем сказал:
– Все это, конечно, так, но не кажется ли вам, Павел Степанович, что мы находимся в таком же положении, в котором находились турки в Синопской бухте?
– В некотором смысле вы правы. Сходство нашего теперешнего положения с тогдашним положением кораблей Осман-паши есть, – легко согласился с Колычевым адмирал. – Сходство, но не полное тождество, Сергей Дмитриевич. И тогда, и сейчас самое важное – комендоры. А если быть точным, их умение вести прицельный огонь по врагу. Не знаю, как вы, а я полностью доверяю своим матросам. Иначе не находился бы в этом месте.
– Значит, до пистолетного выстрела, Павел Степанович?
– Именно, до пистолетного выстрела, – коротко подтвердил Нахимов.
– Какова же будет диспозиция? – уточнил Колычев.
– Прикажите пароходам поднять сигнал «Действовать по обстоятельствам», – ответил Нахимов, не отрывая хищного взгляда от приближающегося врага.
Собираясь атаковать русскую эскадру, корабли противника разделились. Французские корветы устремились на «Париж» и стоявшую рядом с ним «Императрицу Марию», тогда как «Куин» решил помериться силами с «Великим князем Константином», стоявшим чуть поодаль.
Выбирая русский флагманский корабль в качестве главной цели атаки, французы были уверены в своей быстрой и легкой победе над линейными парусниками русских. Французские корабли обладали быстрым ходом, имели сорок две пушки и без особых затруднений могли уничтожить тихоходные русские корабли, хоть те и превосходили их числом пушек. Так считали капитаны «Тулона» и «Ваграма», однако судьба любит удивлять людей различными сюрпризами и парадоксами.
Первой неожиданностью для французов стало положение эскадры Нахимова. Встав на якорь близко к берегу, русский адмирал резко ограничивал противника в возможностях проведения маневра, заставляя атаковать в невыгодных для него условиях.
– Этот Нахимов не так прост, как уверял меня сэр Френсис. Однако хитрость не поможет русской лисе избежать своей участи! – гневно воскликнул командир «Тулона» капитан Блерри, стоя на капитанском мостике своего корвета.
– Господа офицеры, – обратился Блерри к своим помощникам, – нам предстоит на деле доказать русскому адмиралу, что корабли императора Наполеона маневренны, быстры, а их канониры умеют отлично стрелять. По местам! Мы атакуем!
Быстро и уверенно заскользили по морским волнам корветы Второй империи, подобно двум красивым хищным птицам, устремившимся за добычей. Впереди шел «Тулон», за ним, повторяя маневры ведущего, – «Ваграм». Вот они начали сближение, вот во шли в зону огня и первыми начали стрелять по русским кораблям.
Блерри с жадностью прильнул к окуляру подзорной трубы в надежде увидеть признаки своего триумфа, но его ждало жестокое разочарование. Ядра корветов градом падали вокруг русских парусников. Капитан отчетливо видел несколько попаданий французских ядер в носовую надстройку вражеского флагмана, однако того, что ласкает взор военного моряка, – сбитых мачт и пламени пожаров – не было.
Французские корветы еще дважды открывали огонь по эскадре неприятеля, и всякий раз капитан с горечью опускал подзорную трубу: стрельба его канониров с дальней дистанции оставляла желать лучшего.
– Приготовиться к повороту и сближению с противником! – приказал Блерри своему помощнику и, чуть помолчав, ядовито добавил: – Будем надеяться, что канониры правого борта будут более удачливыми в стрельбе по врагу.
– Но это опасно, господин капитан! У русских кораблей хорошие комендоры, – высказал свои опасения первый помощник.
– Ерунда! Их комендоры хороши против медлительных парусников, а против наших паровых кораблей они бессильны. К тому же они явно проспали наше появление, Можерон, – зло молвил Блерри, и помощнику нечего было возразить.
Действительно, по непонятной причине все это время русские корабли молчали. Они упорно продолжали молчать и после совершения французскими кораблями поворота и даже при выходе на новую линию атаки. Адмирал Нахимов беспрепятственно позволил противнику атаковать свои корабли пушками правых бортов корветов.
Торопясь поскорее использовать выпавшую в этом бою фору, французские корветы лихорадочно загремели своими орудиями. Вначале это были дружные пушечные залпы, которые потом зазвучали вразнобой. Комендоры корветов спешили обрушить на врага как можно больше ядер.
Вновь море возле русских кораблей вскипело от падающих рядом с ними вражеских бомб. Однако на этот раз расстояние между противниками значительно сократилось, и результаты стрельбы имперских канониров были иными. От многочисленных попаданий на флагманском линкоре русских вспыхнул пожар, а на втором корабле была серьезно повреждена фок-мачта. Кроме этого, на обоих парусниках был поврежден такелаж, что должно было ограничить подвижность русских кораблей, снимись они сейчас с якоря.
Охваченный боевым азартом, капитан Блерри с радостью наблюдал за языками огня, вспыхнувшего на борту русского флагмана. Как страстно он желал, чтобы рыжее пламя быстро распространилось по вантам и парусам ненавистного корабля, превратив его в могучий костер посреди моря! Однако его надеждам не суждено было сбыться. Яростно начав свою демоническую пляску, огонь на борту «Парижа» стал быстро слабеть и хиреть, а затем и вовсе погас.
Напрасно Блерри ожидал новых всполохов в темных клубах дыма. Их больше не было. Русские моряки быстро справились с возникшим пожаром.
– Корабли противника серьезно повреждены! Я сам видел, как наши ядра неоднократно попадали в их пушечные порталы, господин капитан! – радостно прокричал Можерон, едва только «Тулон» вышел из зоны огня.
– Я тоже прекрасно это видел! И русские пушки опять молчат! – торжествующе, выкрикнул в ответ Блерри. – Приготовиться к новому повороту и дальнейшему сближению с противником!
– А может, это хитрая ловушка, господин капитан? – спросил помощник и тут же пожалел об этом.
– К черту вашу ловушку, Можерон!!! – взревел командир. – Я не знаю и не желаю знать, о чем думает адмирал Нахимов, но я твердо знаю, что сегодня потоплю его во славу нашего императора. Отдать приказ о повороте!
Все то время, что французские корветы обстреливали «Париж» и стоящую рядом с ним «Императрицу Марию», адмирал Нахимов невозмутимо стоял на капитанском мостике флагмана. Время от времени, поднося к своим глазам подзорную трубу, он неторопливо наблюдал за развернувшимся перед ним сражением.
Внешне русский флотоводец был абсолютно спокоен, и только сильно покрасневшее лицо выдавало его внутренние переживания, хотя оно было единственным признаком волнения Нахимова. Заложив правую руку с зажатой в ней подзорной трубой за спину, он невозмутимо слушал доклады своих офицеров, отвечая короткими приказами или комментариями.
– Скверно стреляют, очень скверно. Только порох зря жгут, – произнес Нахимов, оценивая результативность огня противника на дальней дистанции, и был абсолютно прав: всего лишь несколько ядер угодило в корпус флагмана, нанеся ему минимальный урон.
– Корабли противника идут на сближение! – с тревогой в голосе донес адмиралу один из офицеров штаба.
– Очень хорошо. Посмотрим, на что способны французские комендоры с этой дистанции, – спокойно молвил Нахимов, внимательно наблюдая за быстро приближавшимися кораблями врага.
– Павел Степанович, вы бы встали чуть подальше. Неровен час, шальное ядро прилетит, – с мольбой в голосе обратился к Нахимову, стоящему у самого кормового фальшборта, его молодой адъютант Павел Корн.
– Напрасная просьба, Павел Семенович. Смерть моя по большому счету ничего не изменит, – невозмутимо отвечал моряк.
– Как так, Павел Степанович?! – искренне удивился лейтенант.
– Да вот так. Сейчас все находится в руках наших комендоров. Если я их правильно воспитал и обучил, то враг будет разбит, буду я жив или мертв. А если плохо, то любая смерть будет мне за счастье, лишь бы не видеть своего позора.
– Да как можно, господин адмирал? – возмущенно вскричал Корн.
– Можно, смею вас заверить. Такова жизнь. А вот вам, милостивый государь, совершенно незачем рядом со мной стоять. Глупо своей молодой жизнью зазря рисковать. Извольте встать у меня за спиной и докладывать о действиях британского линкора, – приказал Корну адмирал.
– Есть! – смиренно произнес лейтенант и принялся наблюдать за кораблем капитана Кнабса, чьи боевые действия мало чем отличались от действий французов.
Начав стрелять с дальних дистанций, «Куин» медленно приближался к стоявшему на якорях «Константину». При этом, как и капитан Блерри, британец был вынужден проводить сложные маневры, дабы иметь возможность обрушить на русский парусник мощь своей бортовой артиллерии.
Командовавший «Константином» вице-адмирал Новосильский строго придерживался приказа адмирала Нахимова и, несмотря на попадания в корабль вражеских ядер, ответного огня не открывал. Подобное поведение русских кораблей для капитанов флота коалиции было непостижимой загадкой. Привыкшие к тому, что артиллерийская перестрелка между враждующими кораблями начиналась еще с дальней дистанции, они сначала ломали голову над упорным молчанием врага, а потом списывали все на «азиатскую» дикость своего противника. И потому, позабыв всякую осторожность, просвещенные европейцы спешили засыпать молчавшего противника градом своих бомб и ядер.
Единственный европеец, который мог бы просветить командиров коалиции, капитан Джон Слейтон, участвовавший в Синопской битве и знакомой с тактикой Нахимова, вот уже несколько месяцев находился в русском плену.
Не помогли капитанам Блерри и Кнабсу и турецкие моряки, тоже неоднократно испытавшие на себе убийственную тактику Нахим-паши. И не потому, что сводили какие-то свои счеты со своими «старшими братьями» по оружию. Отнюдь нет. Турки были бы только рады помочь советом «высоким белым братьям». Даже если бы у них была такая возможность, европейцы попросту не стали бы их слушать.
Торопливо проплывали французские корветы мимо угрюмо молчавших русских парусников, спеша опустошить свои пороховые погреба. На этот раз комендоры противника стреляли куда лучше. Их ядра густым роем пролетали над палубой флагманского «Парижа», и многие даже падали на русский корабль.
Одно из ядер задело капитанский мостик, превратив его резную ограду в груду обломков, которые дождем обрушились на адмирала и его малочисленную свиту.
– Ах! – громко воскликнул Корн, заметив, как увесистая щепка с силой хлестнула по лицу стоявшего рядом с ним Нахимова.
Тот непроизвольно прикрыл руками голову, но уже спустя несколько секунд поспешно отдернул их, словно устыдившись своих действий.
– Павел Степанович! Как вы? – с тревогой выкрикнул лейтенант, бросился на помощь Нахимову, но был остановлен гневным взглядом адмирала.
– Благодарю вас. Ничего существенного, просто щепка, – язвительно бросил Нахимов, поднимая к глазам руку с подзорной трубой.
– Но как же, Павел Степанович! У вас же вся щека в крови! – не унимался лейтенант и, выхватив из кармана мундира белоснежный платок, решительно шагнул к своему кумиру.
– Лейтенант Корн, прекратите заниматься несвойственным офицеру делом, – Нахимов решительно отклонился от сжимавшей платок руки.
– Всю необходимую мне помощь в свое время мне окажет корабельный доктор. А вы извольте заняться своими прямыми обязанностями. Приступите к тушению пожара на корабле, – приказал Нахимов, заметив разгорающиеся языки пламени на палубе линкора.
Вражеское ядро упало на тумбу для канатов, подожгло их смоляные волокна. Выпущенный на волю огонек проворно заплясал по ним. С каждой секундой своего танца он становился все сильнее и прожорливее, грозя в любой момент перекинуться на паруса «Парижа».
Нет ничего опаснее, чем огонь на палубе корабля, и потому, позабыв обо всем, лейтенант Корн стремительно бросился тушить пламя. Вместе с ним на борьбу с огнем бросилось и несколько матросов, все это время стоявших на палубе под неприятельским обстрелом. Не обращая внимания на грохот и свист проносившихся над ними вражеских бомб и ядер, горстка храбрецов отчаянно боролась с огнем, который отнюдь не собирался сдаваться. Почувствовав волю, пламя оказывало яростное сопротивление морякам, нещадно жаля их своими жаркими языками.
Матросы во главе с лейтенантом Корном самоотверженно отстояли корабль и не дали огню разгореться. Весь прокопченный, сжимая в обожженных руках изрядно обгорелый мундир, Корн буднично доложил адмиралу о ликвидации пожара.
– Благодарю за службу, Павел Семенович! Прикажите выдать морякам по чарке водки, а сами отправляйтесь к доктору, – дружески произнес Нахимов, и это было самой лучшей наградой для Корна на данный момент.
– Рад стараться, господин адмирал. Но позвольте остаться возле вас до конца боя, – с трепетом в голосе попросил лейтенант.
Нахимов внимательно глянул на поврежденные руки офицера, а затем произнес:
– Как вам будет угодно.
Тем временем корабли противника успели произвести очередной маневр и начали новое сближение. Наступала финальная часть сражения.
Открой русские корабли ответный огонь раньше времени, и противник никогда бы не рискнул пойти на сближение. Имея лучшую скорость и маневренность, французские корветы могли еще долгое время курсировать на средней дистанции вдоль стоявших на якоре русских кораблей и засыпать их ядрами в надежде на скорый результат. Однако убаюканный молчанием вражеских пушек, капитан Блерри отбросил прочь всякие сомнения и рискнул еще приблизиться к молчавшему «Парижу», обуреваемый страстным желанием немедленно потопить его.
Как дуэлянты, держащие наготове пистолет и твердым шагом подходящие к роковому барьеру, сходились в смертельном противостоянии русские и французские корабли. Отставив в сторону подзорную трубу, капитан «Тулона» с трепетом ждал, когда его корабль выйдет на огневой рубеж и сможет дать сокрушающий залп по врагу. Вот по приказу капитана корвет замедлил ход и, мягко скользя по волнам, стал приближаться к заветной точке. Еще миг, еще секунда – и жерла пушек «Тулона» уперлись в обреченный на скорую смерть русский флагман. Блерри уже собирался отдать команду артиллеристам, как молчавший все это время «Париж» неожиданно окутался дымом от пушечных залпов.
Огненные всполохи вереницей пробежали друг за другом вдоль всего огромного борта адмиральского корабля, подарив наконец врагу долгожданный ответ. И хоть некоторые пушки молчали и не смогли поучаствовать в дружной стрельбе, удар получился очень чувствительным для противников. Отправляясь в поход на Стамбул, Нахимов взял на свой флагман лучших комендоров Севастополя, за плечами которых был огромный опыт сражения с врагом. Именно на их умение и мастерство рассчитывал Павел Степанович, отдавая инициативу врагу, терпеливо ожидая возможности нанести по-настоящему сокрушительный удар. И севастопольские артиллеристы не подвели своего любимого адмирала.
Оглушительной удар обрушился на «Тулон», безжалостно сотрясая корабль. В момент залпа французский корвет еще не успел полностью поравняться с парусником, и потому очень много русских ядер и бомб упало в море, но те, что все же попали во вражеский корабль, нанесли ему колоссальный урон. Тактика «пистолетного выстрела» адмирала Нахимова вновь оправдала себя.
Самым главным и чрезвычайно опасным повреждением для французов стала поломка паровой машины. Оказалось, достаточно одного ядра, чтобы разрушить стенку парового котла. Красавец «Тулон» был обречен.
Это хорошо понимал Блерри, это было ясно и капитану первого ранга Леклерку, командиру «Ваграма». Едва стало понятно, в какое бедственное положение попал его боевой товарищ, Леклерк самоотверженно бросился в атаку.
Вот теперь положение противоборствующих сторон резко изменилось в пользу французов. Стоя на якорях, «Париж» был лишен возможности маневра, а значит, мог вести борьбу только с «Тулоном», тогда как второй противник большей частью находился вне зоны обстрела орудий линкора. Этим Леклерк тут же и воспользовался. С первого же залпа носовая оснастка русского флагмана была сильно повреждена, а после второго был сбит кливер. На борту корабля вновь вспыхнул пожар.
Напрасно стоявшая рядом «Императрица Мария» пыталась огнем своих пушек отвлечь на себя внимание противника. «Ваграм», подобно бульдогу, намертво вцепился в «Париж», решив разделаться с более сильным противником.
На результативность стрельбы канониров капитана Леклерка очень влияли постоянные маневры корвета. Ведя борьбу с русским линкором, «Ваграм» был вынужден постоянно двигаться, ибо сильное течение сносило корабль в сторону. Впрочем, это не могло долго помогать храбро сражающемуся «Парижу». Против огня двух вражеских корветов он был бессилен, и гибель его была лишь вопросом времени.
Но стремление помогать друг другу было присуще не только французским морякам. Как только «Ваграм» открыл огонь по русскому флагману, в бой вступили два парохода, которым адмирал Нахимов предписал действовать по обстоятельствам.
Первым на врага устремился пароход под командованием лейтенанта Лазарева. Это был последний русский брандер из отряда графа Ардатова, так и не успевший получить свое вооружение в виде шестовой мины. Однако это ничуть не повлияло на решимость молодого командира идти в бой. Дальний родственник севастопольского адмирала без малейшего колебания бросил свой корабль в атаку, видя тяжелое положение «Парижа».
Вслед за ним на «Ваграм» устремился вооруженный пароход «Владимир». Его канониры мало чем уступали канонирам адмиральского флагмана, и уже после второго залпа носовой пушки русское ядро упало в опасной близости от борта императорского корвета.
Корабль Леклерка так и не успел дать новый залп по борющемуся с огнем «Парижу» и был вынужден начать маневрировать, чтобы дать отпор русским пароходам. Первым и наиболее опасным противником для императорского корвета, безусловно, был брандер лейтенанта Лазарева. Так что как только «Ваграм» совершил разворот, его канониры поспешили обрушить на брандер всю мощь своего правого борта.
С воем устремились чугунные ядра навстречу русским храбрецам, но расторопность комендоров и маневренность небольшого судна свели на нет меткость их выстрелов. Лишь только два ядра попали в капитанскую рубку парохода, но они были остановлены баррикадой из мешков с песком. Рекой хлынул на палубные доски желтый песок из разрушенной баррикады, но стоящий у штурвала лейтенант Лазарев совершенно не обратил на это внимание. Устремив азартный взгляд на врага, он уверенно вел свой брандер на таран вражеского корабля. Больше лейтенант ничего не мог противопоставить отлично вооруженному противнику.
– Алярм! Алярм! – разносились истошные крики по пушечной палубе французского корвета. Быстро сокращающееся расстояние между кораблями позволяло комендорам «Ваграма» дать еще только один залп по русскому брандеру.
Борт французского корвета вновь окутал густой дым пушечных выстрелов, и вновь результат стрельбы был удручающим. Пушкари императора Наполеона допустили слишком большой перелет, и все выпущенные по брандеру ядра упали за кормой русского парохода, неотвратимо приближавшегося к так называемой «мертвой зоне».
Впрочем, неудача в стрельбе нисколько не сказалась на действиях комендоров корвета. Они не опустили руки, а с лихорадочной торопливостью стали готовить орудия к очередному залпу, и удача не отвернулась от них. Русский брандер был всего в нескольких метрах от «мертвой зоны», когда с борта корвета вразнобой ударили две пушки. И оба выстрела оказались на редкость удачными.
Первое вражеское ядро полностью разметало защитную баррикаду перед капитанской рубкой парохода. Стоявший за штурвалом лейтенант Лазарев не успел испугаться попаданию вражеского снаряда, ибо второй чугунный шар, выпущенный вражеским канониром, снес ему голову.
Обезглавленное тело стало стремительно заваливаться на бок, увлекая вместе с собой и штурвал корабля, намертво зажатый в стиснутых пальцах лейтенанта. Упади Лазарев на пол, весь его героический замысел пошел бы прахом. Вместо задуманного таранного удара корвет получил бы лишь сильный, но не смертельный для него толчок, и исход всего боя вновь повис бы на тонком волоске. Положение спас находившийся рядом с лейтенантом матрос Митрохин. Он стремительно схватил штурвал и удерживал его в нужном положении до самого столкновения.
Все, кто был на борту «Ваграма», ожидали чудовищного взрыва мины, но его не последовало. Только сильный удар и противный скрежет были результатом русской атаки, но этого оказалось достаточно, чтобы вывести корвет из строя.
Нос разогнавшегося парохода пробил борт «Ваграма» с такой легкостью, будто он был картонным. Сквозь ужасный пролом в трюм неудержимым потоком хлынула морская вода, бороться с которой было невозможно.
Кроме пробоины была повреждена паровая машина судна. От сильного удара лопнули котельные трубы, и струи горячего пара ударили по находящимся вблизи людям. То, что творилось в этот момент в машинном отделении, трудно описать словами. Обожженные паром люди метались в тесном пространстве и гибли в ужасных мучениях.
Когда «Владимир», идущий вслед за брандером Лазарева, приблизился к «Ваграму», все уже было кончено. Вражеский корвет медленно погружался в воду. Напоследок пароход дал пушечный залп по противнику, но едва только с корабля стали спускать шлюпки «Владимир» прекратил стрельбу.
К этой минуте «Тулон» находился не в лучшем положении. Сказалось превосходство русского флагмана в числе пушек и мастерстве его комендоров, которые каждым залпом своих орудий нещадно громили врага. На корвете были сбиты обе мачты, паровая труба, был сильно разбит весь левый борт судна.
Сам «Париж» имел двенадцать пробоин, сильное повреждение всего такелажа и рангоута. Особенно пострадали все три мачты флагмана и надстройки бака. Возникший на носу пожар был вновь благополучно потушен действиями лейтенанта Корна, однако на этот раз ему все же пришлось отправиться в лазарет.
Все это время адмирал Нахимов мужественно оставался на своем месте. С каждым разом ему все труднее и труднее было поднимать к глазам свою подзорную трубу, но, несмотря на это, Павел Степанович продолжал командовать сражением.
Четверо офицеров его малочисленной свиты уже были убиты или ранены, но сам адмирал был словно заговорен от вражеских ядер и бомб. Если кто-то падал замертво, Нахимов только крестился и тихо шептал слова молитвы. Когда же появлялись раненые, адмирал категорически требовал отправки их в лазарет.
К концу сражения возле него остались только двое – капитан корабля Колычев и его второй помощник, старший лейтенант Зимин.
– Петр Никанорович, передайте комендорам батареи, что я недоволен их стрельбой, – обратился адмирал к Зимину.
– Слушаюсь, Павел Степанович, – козырнул офицер и стремглав бросился по залитым кровью палубным доскам исполнять приказ адмирала. Нахимов знал, чем подстегнуть комендоров батареи. Недовольство адмирала было для обожавших его матросов самой страшной карой. Однако не успел еще Зимин дойти до батареи, как пушкари полностью реабилитировали себя в адмиральских глазах. Выпущенные батареей бомбы поразили паровую машину корвета, и сильный взрыв потряс вражеский корабль. Вместе с густыми клубами белого пара в небо взметнулся черный столб дыма, которого с каждой секундой становилось все больше и больше.
– «Тулон» поражен, ваше превосходительство! Победа! – радостно вскричал Колычев, азартно указывая пальцем на разрастающийся на вражеском корабле пожар.
– Рано еще о виктории говорить, – одернул его Нахимов, но Колычев не согласился с ним.
– Да как же не виктория?! Смотрите сами: «Тулон» горит, «Ваграм» тонет. Враг разбит! – ликовал капитан, но адмирал не торопился разделить его чувства.
– Узнайте, как там дела у Новосильского на «Константине»? – приказал он Зимину. – Справится ли он с британцем? Хотя и так видно, что положение у него трудное.
Адмирал Нахимов был прав. Положение у вице-адмирала Новосильцева было далеко не блестящим. Выполняя приказ Нахимова, он терпеливо ожидал, когда британский линкор сблизится с ним на дистанцию «пистолетного выстрела», однако англичанин, в отличие от своих французских союзников, предпочел не рисковать. Капитан Кнабс предпочел вести огонь со средней дистанции и вполне удачно извлек выгоду из молчания русских орудий. Канониры «Куин» были не столь меткими, как их собратья на «Париже», однако все же своим огнем смогли серьезно повредить такелаж стоящего на якорях «Константина».
Видя серьезное положение своего корабля и полностью разгадав тактику противника, вице-адмирал Новосильский на свой страх и риск приказал открыть огонь по противнику. Уже с первых выстрелов вражеский линкор попал под удар, но говорить о возможной победе над неприятелем не приходилось. Парусник очень нуждался в помощи, и она пришла. По приказу адмирала Нахимова к нему на помощь устремился «Владимир».
– Смотрите! А англичане явно приняли «Владимир» за брандер и собираются ретироваться! – радостно воскликнул адмирал, с трудом удерживая в онемевших руках подзорную трубу.
– Вы совершенно правы, Павел Степанович! – поддержал Нахимова Колычев. – Противник явно собирается оставить поле битвы. Виктория!
Однако адмирал вновь не торопился праздновать победу, продолжая внимательно наблюдать за морем.
Капитан Кнабс действительно ошибочно принял «Владимир» за русский брандер и решил благоразумно отступить, тем более что судьба французских корветов была абсолютно ясна. Быстро совершив разворот и показав противнику корму, британский линкор устремился прочь от турецкой столицы, сражение у которой не принесло счастья кораблям коалиции. Казалось, что «Куин» сумеет благополучно оторваться от врага, но с каждой минутой бегства лицо английского капитана становилось темнее и темнее. Глядя в подзорную трубу, господин Кнабс все четче и яснее осознавал свою ошибку в оценке корабля противника. В глубине души он продолжал надеяться, что упрямо преследующий его пароход и есть русский брандер, но меткий пушечный выстрел с «Владимира» полностью похоронил его надежды. «Куин» был обречен, и противник не собирался давать ни одного шанса на спасение.
Быстро догнав тяжелый и неповоротливый парусник, русский пароход стал целенаправленно расстреливать широкую корму британца. Напрасно Кнабс пытался развернуть корабль и дать бортовой залп по своему мучителю. Русский пароход словно приклеился к корме «Куин» и раз за разом поражал парусник своими выстрелами.
Прошло полчаса этого ужасного избиения парусного гиганта. Получив множественные пробоины, он стал медленно погружаться в воду. Так закончилось последнее морское сражение этой войны с участием парусных кораблей и пароходов.
С радостью и тревогой наблюдал адмирал Нахимов, как британский линкор покидал поле битвы, преследуемый «Владимиром». По его приказу «Императрица Мария» снялась с якорей и подошла к месту боя, чтобы оказать помощь французским морякам. Корабль мало пострадал от вражеского огня, львиную долю которого приняли на себя «Париж» и «Константин».
– Ну, что же, вот теперь действительно – виктория, – медленно проговорил Нахимов, обращаясь к Колычеву.
– Виктория, Павел Степанович! Виктория! – радостно согласился капитан. – Враг полностью разбит, а все наши корабли целы!
– Да, целы, – молвил устало Нахимов и согласно давней привычке полез в карман за часами: в каждом сражении или походе он всегда засекал время начала и конца боевых действий.
– Значит, сражение наше продлилось… – Нахимов нажал на крышку луковицы часов и взглянул на стрелки циферблата, – …всего…
Неожиданно тупая боль в груди, постоянно беспокоившая Нахимова все последнее время, сдавила с такой силой, что у адмирала перехватило дыхание и потемнело в глазах. Все тело моряка разом сделалось ватным, часы выпали из ослабевших пальцев, и он грузно рухнул на палубу лицом вниз.
Когда корабельный доктор, оставив свой лазарет, прибежал на громкие крики команды и приступил к осмотру больного, все было кончено. Храброе сердце последнего севастопольского адмирала перестало биться, и эскулапу осталось только закрыть глаза великого флотоводца.

Если на море жестокая баталия завершилась, то сражение на суше в это время только-только начинало набирать свою мощь в ожесточенном противоборстве русского десанта с объединенными силами коалиции.
Сошедший прошлой ночью на берег граф Ардатов задолго до рассвета привел полки генерала Муравьева в полную боевую готовность. Перед тем как покинуть лагерь, Ардатов обратился с речью к солдатам, стоя в центре бивака, ярко освещенный светом горящих костров.
– Ребята! Сегодня нам предстоит тяжелый бой! – воскликнул граф, обращаясь к застывшим в стройных шеренгах полкам. – Этой ночью, коварно нарушив перемирие, против нас выступили турки вместе с пришедшими к ним на помощь англичанами и французами. Сколько их? Я не знаю. Одно могу твердо сказать – много. Гораздо больше нас всех вместе взятых, иначе они бы не рискнули выступить против нас.
Ардатов замолчал, переводя дыхание, и тотчас услышал в ответ одобрительный гул из солдатских рядов.
– Сегодняшняя битва будет очень жестокой. Противник хочет сбросить нас в море и приложит к этому все свои силы. В этом можете не сомневаться. Поэтому каждый из вас должен понять только одну вещь. Нужно стоять до конца! Кто побежит, тот не только себя и товарищей своих погубит, но и то великое дело, ради которого мы сюда приплыли. Если мы разобьем врага сегодня, то уже завтра турецкий султан подпишет мирный договор, который так нужен России. И война будет закончена.
Граф сделал паузу, а затем решительно вскинул вверх правую руку с зажатой в ней саблей.
– Многие из вас сражались со мной под Инкерманом и Балаклавой и одерживали блистательные победы. Сегодня я вновь поведу вас в бой и вновь твердо верю в нашу с вами победу. Вперед, чудо-богатыри! И храни вас Господь!
Едва только Ардатов закончил говорить, как по солдатским шеренгам пронеслось раскатистое «ура!», которое стало разноситься по всему лагерю, с каждым разом набирая силу и мощь.
Говоря Нахимову о том, что сухопутные войска занимают выгодные позиции под Стамбулом, граф Ардатов нисколько не кривил душой. Весь правый фланг русского десанта был надежно прикрыт византийскими крепостными развалинами, делавшими невозможным скрытое приближение врага. С левого фланга русских позиций тянулась холмистая гряда, на преодоление которой враг должен был потратить массу времени, при этом основательно расстроив свои ряды. Единственным местом, пригодным для массированной пешей атаки полков коалиции, было широкое пространство сразу за ручьем Али-бей-су, воды которого впадали в бухту Золотой Рог.
Чтобы нанести внезапный удар по русскому лагерю, войскам союзников нужно было перейти топкие берега ручья и наступать широким строем, имея по бокам два высоких вытянутых холма. Эти природные образования нисколько не могли препятствовать проходу большого войска, но не позволяли совершить фланговый обход. А значит, тот из противников, кто занял бы их первым, обеспечил бы себе хорошую фору в предстоящем сражении.
И этими первыми стали русские солдаты. По приказу Ардатова уже с первыми лучами солнца они заняли прилегающие к ручью холмы. Быстро оценив всю значимость этих высот, Михаил Павлович приказал установить на них все имеющиеся артиллерийские орудия. Солнце еще не успело высоко подняться над горизонтом, а русские уже вкатили на верхушки холмов артиллерию и принялись торопливо окапываться. Дорога была каждая минута.
Противник, впрочем, подарил воинам Ардатова целых тридцать пять минут. Причинами подобной щедрости были чисто европейская пунктуальность и соблюдение солдатских прав. После длительного ночного марш-броска от места высадки до берегов Али-бей-су английским и французским солдатам потребовался отдых, а заодно и плотный завтрак. Как ни спешил командир сводного соединения генерал-майор Фельтон напасть на русский лагерь, но был вынужден пойти навстречу своим подчиненным.
Благодаря столь любезно предоставленной противником временной форе, русские пехотинцы успели возвести перед своими орудиями земляные брустверы и выставить дозорных. Они-то и заметили первыми приближение противника и известили остальных громким барабанным боем.
Едва только рокот боевых барабанов достиг ушей основных сил русского воинства, все оно моментально пришло в движение. Следуя установленной графом диспозиции, вперед выступили стрелки, вооруженные прусскими винтовками. Отправляясь в экспедицию на Босфор, Ардатов, конечно, не мог полностью лишить защитников Севастополя столь мощного оружия. Прекрасно отдавая себе отчет, что десант на Босфор может закончиться неудачей, он взял с собой только половину запаса винтовок.
Не мудрствуя лукаво, Михаил Павлович вновь сделал ставку на рассыпной строй, уже дважды приносивший графу победу. Остальные батальоны, имевшие обычное стрелковое вооружение, Ардатов построил сзади, поровну поделив их между собой и генералом Муравьевым.
– Тебе, Матвей Федорович, я поручаю левый фланг вместе с артиллерией Козьего холма. Сам же я встану на правом фланге. Это наиболее удобное место для удара, и потому, скорей всего, основное сражение будет здесь. Поэтому две трети нашей скудной артиллерии я приказал поместить на Лысый холм. С ее помощью, думаю, остановим мы неприятеля, а затем погоним его к стамбульским стенам. Все ясно?
– Так точно, ваше превосходительство, – коротко ответил Муравьев.
– Ну, если все ясно, тогда – с Богом! Ты прости меня, Матвей Федорович, если что было не так, – сказал своему собеседнику Ардатов, глянув ему в глаза.
– И ты меня прости, Михаил Павлович, – молвил в ответ Муравьев. Оба генерала обнялись, а потом двинулись к своим войскам, не глядя друг на друга.
Обдумывая предполагаемую диспозицию вражеского войска, Ардатов рассчитывал, что против него будет брошена самая ударная часть сил коалиции – англофранцузские соединения. Однако на этот раз Михаил Павлович ошибся. Все происходило не так, как он себе представлял.
По приказанию генерала Фельтона на правый фланг русских были брошены исключительно турецкие подразделения, тогда как англичане и французы наступали против генерала Муравьева. Но и здесь британский генерал собирался воевать чужими руками, выставив впереди своих солдат солидный турецкий заслон.
Обнаружив присутствие русских, неприятель стал медленно и неторопливо сближаться с ними. Как и Ардатов, Фельтон сразу оценил важность положения Козьего холма и приказал двум ротам французских зуавов немедленно занять его. Наличие на вершине холма нескольких русских пушек ничуть не смутило англичанина. Склоны были пологими, что не представляло большого препятствия для атакующих.
Под громкий бой барабанов, развернувшись широким строем, алжирские стрелки устремились в атаку, вдвое превосходя своей численностью русских воинов, засевших на вершине холме. Не дойдя до позиции противника четырехсот шагов, зуавы по команде своих офицеров остановились и дали первый залп.
Если бы это было год назад под Альмой, наверняка вся орудийная прислуга батареи была бы уже выбита дальним штуцерным огнем, однако прошедший год очень многому научил русских воинов. Едва только вражеские ряды застыли, приготовившись к залпу по приказу своего командира, как все пушкари дружно укрылись за невысокими брустверами.
Назначая комендантом Козьего холма поручика Юрия Шервинского, Михаил Павлович был уверен в способностях своего выдвиженца и не ошибся. Зная убойную силу вражеских ружей, поручик решил сберечь своих артиллеристов для последующего боя и оказался прав. Продолжая нарушать привычные традиции ведения встречного боя, Шервинский приказал солдатам отрыть траншеи и соорудить высокий бруствер. Очень многие из солдат глухо ворчали по поводу «глупой забавы» своего командира, усиленно работая лопатой и кайлом, однако начавшийся бой моментально изменил их мнение. Надежно укрывшись за брустверами, они могли вести прицельный огонь по плотным рядам наступающих зуавов, и каждый их выстрел бил в цель.
Наличие у противника глубоких траншей, вырытых по всем правилам оборонительного искусства, было не единственным неприятным сюрпризом для союзников. По приказу графа Ардатова вся пехота, прикрывающая артиллерийские батареи, была вооружена исключительно штуцерами. Поэтому засевшие на холме русские солдаты могли отвечать врагу полноценным огнем, залпом на залп.
Так, обмениваясь выстрелами с русскими, зуавы приблизились к дистанции в сто шагов. А там уж в дело вступили изнывавшие от бездействия пушкари. Подпустив врага на расстояние в девяносто шагов, они обрушили на неприятеля град картечи и бомб, заранее заложенных в стволы пушек.
Огненный смерч пронесся по рядам имперских стрелков, стремительно образуя ужасные бреши в их плотном строе. Не успели французские солдаты прийти в себя от залпа русской артиллерии, как по ним загрохотали ружейные выстрелы пехотинцев поручика Шервинского. Единый строй французской пехоты полностью раскололся. Раненые, забрызганные кровью зуавы лежали вперемешку с убитыми и умирающими собратьями, громко изрыгая проклятья в адрес врагов.
Будь на месте алжирцев французы, они бы наверняка замешкались, и скорее всего атака на холм была бы отбита. Но у знойных детей далекой Африки был иной менталитет, и, не обращая никакого внимания на кровь и смерть, они бросились на штурм русского укрепления.
В том ужасном гортанном звуке, который вырывался из глоток бегущих на холм зуавов, не было ничего похожего на привычный для французских солдат клич «Вив ле император!». Потеряв общий строй и лишившись командования, они упрямо бежали в атаку, желая во что бы то ни стало выполнить приказ своего командира, бригадного генерала Мирабо. Жестокие от рождения и мало ценившие свою жизнь или жизнь других людей, алжирцы страстно желали выслужиться перед могучим императором и получить пропуск в новую жизнь, обещанную им от его имени.
Защитники холма успели дать несколько залпов по надвигающейся на них разрозненной массе вражеских солдат, прежде чем сошлись с ними в рукопашной схватке. По приказу своего командира русские солдаты дружно покинули свои траншеи и, сомкнув ряды, бросились на врага.
Весь гарнизон Козьего холма в едином порыве ринулся на зуавов, желая отстоять свою позицию, пусть даже ценой собственной жизни. Никто из русских солдат не надеялся на скорую помощь своих товарищей, каждый из них был готов драться с врагом до самого конца.
В бой шли не только штыки и приклады пехотинцев. Вооружившись банниками и окованными железом брусами, русские артиллеристы храбро вступили в бой с прорвавшимися к орудиям зуавами. Каждый из них прекрасно осознавал всю опасность своего положения, однако ни один из пушкарей не показал врагу спину и не бросился бежать с позиции. Трусов в этом бою не было.
Генерал Муравьев послал на помощь батарее полуроту под командованием штабс-капитана Дронова. Когда подмога достигла места схватки, из всех защитников Козьего холма в живых осталось только четыре человека. Все они были ранены и едва могли держать в руках оружие. Все остальные вместе со своим командиром поручиком Шервинским пали смертью храбрых, но не отдали свою позицию врагу.
Тем временем вступили в бой главные силы союзников. Под громкие звуки боевых труб и барабанный бой первыми в атаку ринулись гвардейцы султана. Дабы пробудить в сердцах янычар огонь храбрости и потушить искры робости, по личному приказу властителя Блистательной Порты, перед боем им была отпущена двойная порция вина. Кроме этого, каждому воину была обещана богатая награда деньгами или наделом земли, если они к заходу солнца сбросят грязных неверных псов в море.
– Они так ничему и не научились. Что же, пусть платят по счетам, – зло молвил Ардатов, окидывая взглядом передовые ряды противника, наступающие на русские полки плотно сомкнутым строем. В подзорную трубу было прекрасно видно, как офицеры и сержанты тщательно держали равнение своих шеренг, не давая солдатам сбиться с ноги. – Передать стрелкам – патронов не жалеть! – приказал граф, и его слова тотчас разнеслись в разные стороны, передаваемые громким голосом от одного солдата к другому.
Не желая как-либо связывать действия офицеров передних шеренг, Ардатов позволил им самим определять рубеж открытия огня. Многие из них уже имели боевой опыт сражения под Инкерманом и Балаклавой, и потому граф с легким сердцем вручил в их руки судьбу боя.
Учитывая плотность рядов наступающего противника, русские первыми открыли огонь, едва только враг достиг отметки шестьсот шагов. Естественно, ни о какой меткости не могло быть и речи, но в данном случае она и не требовалась. Почти каждый выстрел из прусской винтовки приносил смерть или ранение вражеским пехотинцам.
Готовясь к предстоящему сражению, всех солдат, кто имел новое оружие, Ардатов отправил в передние цепи, однако их огонь все же не обладал той убийственной силой, которая могла заставить противника обратиться в бегство. Теряя своих товарищей с каждым пройденным шагом, турки продолжали упорно двигаться вперед под командованием английских и французских сержантов.
Строго придерживаясь выработанной тактики пехотного боя, европейские инструкторы остановили своих подопечных на привычной для себя дистанции в триста метров, откуда и произвели первый залп. Густой пороховой дым окутал потрепанные ряды атакующих стрелков, однако им не удалось поквитаться с ненавистным противником. И причина была не в неумении турок стрелять из ружей или прерывистости цепей русских стрелков. Все дело заключалось в самих инструкторах, привыкших командовать солдатами, вооруженными нарезным оружием, тогда как у турок его было очень мало.
Так, теряя людей и впустую переводя запасы пороха и пуль, турецкие солдаты вышли к рубежу в сто метров, откуда наконец-то могли вести по неприятелю результативный огонь. Положение передовых соединений коалиции было ужасным. Непрерывным убийственным огнем русских стрелков все передовые шеренги были полностью выбиты до третьего-четвертого ряда. Особенно сильно досталось турецкому заслону, шедшему впереди англо-французского отряда. Почти все солдаты султана были либо ранены, либо убиты. Поэтому пехотинцы генерала Фельтона были вынуждены вступить в бой раньше ожидаемого времени.
Укрытые до поры до времени за своеобразным живым щитом, европейцы сохраняли свою численность, но вместе с этим были полностью выключены из происходящих событий. Плотные ряды турецкой пехоты не позволяли им вести прицельный огонь из штуцеров.
Картина боя на левом фланге русских войск резко изменилась, когда уцелевшие от русского огня бойцы султана обратились в бегство, и главные противники этой войны сошлись лицом к лицу. Едва только пространство перед британскими и французскими солдатами расчистилось, как они незамедлительно дали залп по русским рядам и под удалые крики сержантов и капралов двинулись вперед.
Особенно старались новобранцы императора Наполеона, еще не успевшие вкусить всех «прелестей» военной жизни. Четко отбивая уставной шаг, они неустрашимо двигались вперед, намереваясь поскорее уничтожить жалкую горстку солдат противника.
Непрерывная стрельба русских пехотинцев, груды тел убитых турок и постоянно падающие товарищи несколько охлаждали воинственный пыл сынов Галлии, но не поколебали их уверенности в скорой победе.
Также была непоколебима уверенность генерала Фельтона в исключительной правильности выбранной им тактики. Хорошо помня, как в прошлогоднем сражении под Балаклавой английские стрелки залпом с сорока шагов заставили отступить вражеских пехотинцев, генерал решил повторить столь удачный прием. Независимо от того, сколькими солдатскими жизнями за это придется заплатить.
Возможно, столь блистательный план имел право на существование год или даже полгода назад, но только не сейчас, когда у русских солдат появились прусские «машины смерти». Превосходя противника в разы по скорострельности, имея за спиной победы над грозным противником на Черной речке и под Инкерманом, русские уверенно разили своего врага.
Лихорадочно передергивая затвор и торопливо досылая бумажный патрон в казенник, они боялись только одного, что не хватит патронов до того момента, как они скрестят штыки с противником.
– Все же выучка у них отменная. Хорошо идут, черти, – одобрительно буркнул штабс-капитан Дронов, наблюдая, как солдаты союзников приближаются к стрелкам генерала Муравьева по земле, покрытой телами их павших товарищей.
– А ну, ребята, испортим их правильность бомбою! – приказал Дронов своим солдатам, и те стали дружно разворачивать орудия на вершине холма.
Расстояние до рядов британцев и французов было около ста метров. И хоть такой радиус стрельбы орудий был максимальным, это никак не остановило штабс-капитана. Приняв поправку на возвышенность холма, он надеялся поразить вражеские ряды своими ядрами. Расчет был смелым и дерзким, но не расчет подталкивал Дронова, а извечное русское стремление хоть чем-то навредить врагу.
Судьба умеет удивлять. Так было и на этот раз. Батарея Козьего холма ударила по рядам союзников именно в тот момент, когда те остановились, чтобы произвести свой убийственный залп.
Солдаты, развернувшие орудийные лафеты, не были артиллеристами. Они не умели быстро заряжать и мастерски наводить орудия на цели, однако и их скромных навыков оказалось достаточно, чтобы дать залп по врагу.
Дым еще не рассеялся, а вся батарея уже с замиранием сердца следила за полетом своих бомб в сторону неприятельских рядов по замысловатой кривой. Напряженная тишина повисла над позицией. Она продержалась несколько невыносимо долгих секунд, а затем была разорвана в клочья криками радости и восторга. Ближайшие к холму ряды вражеской пехоты были разбросаны в стороны взрывами упавших на них бомб.
Одновременно с этим по французам ударили остальные русские стрелки, вооруженные простыми ружьями. Генерал Муравьев угадал намерение противника и успел открыть упреждающий огонь. Последствия русского огневого удара по солдатам коалиции были ужасны. Вместе с простыми солдатами погибло много офицеров, и это создало замешательство в рядах французов и британцев. Привыкшие открывать огонь только по команде, солдаты терпеливо ждали приказов от своих командиров, однако они не поступали.
И в этот момент с громким криком «ура!» в атаку устремилась русская пехота. Выставив штыки, единой массой серых шинелей метнулись вперед ведомые генералом Муравьевым солдаты, и не было на земле той силы, что могла бы помешать им пробежать сорок шагов. Не все смогли скрестить свои штыки со штыками противника, но те, кто это сделал, были неудержимы. «Изведал враг в тот день немало, что значит русский бой удалый, наш рукопашный бой!»
Примерно в этот же момент завязалась рукопашная схватка и на правом фланге русских войск. Там, подобно своим европейским учителям, турецкие воины неудержимо двигались вперед, несмотря на губительный огонь русских стрелков.
Винтовочные выстрелы гремели непрерывно, напоминая треск гигантской погремушки, ужасный звук которой губил десятки аскеров великого султана. Словно подкошенные невидимым серпом, они валились на сухую землю Босфора, но ничто не могло заставить воинов Блистательной Порты свернуть с выбранного ими пути.
Охваченные сильным возбуждением, с громкими криками «Аллах акбар!», задние ряды с силой напирали на идущих первыми солдат, заставляя их безостановочно двигаться вперед, безжалостно затаптывая сапогами раненых и попирая павших.
Подобно огромному морскому валу с его первозданной силой и величием, накатывалось турецкое войско на русских солдат, посмевших бросить ему смелый вызов своей непокорностью. Выставив вперед стальную щетину штыков, дети севера твердо стояли на своем месте, и ни один из них не дрогнул и не побежал перед вражеской силой.
Как только турки пересекли невидимый рубеж открытия огня, к передовым стрелкам присоединились и главные силы пехоты Ардатова. Быстрый взмах офицерской сабли, и могучий залп потряс первые три ряда русских солдат. Едва только ветер отогнал пороховой дым в сторону, позволяя стрелкам лучше прицелиться, раздался второй залп, затем третий, ничуть не уступающий по силе предыдущим. Сторонний наблюдатель, если бы он видел это сражение, сравнил бы стрельбу русской пехоты с гигантским молотом, который хладнокровно и методично, раз за разом выбивал кровавые прорехи в монолитных рядах солдат султана. Зрелище это было ужасно и отвратительно. Однако казалось, что после каждого залпа врага турки становились все сильнее и все непреклоннее в своей решимости уничтожить противника любой ценой. Вид пролитой крови погибших товарищей только укреплял боевой дух оставшихся в живых аскеров. Но когда до русской пехоты оставалось пятьдесят шагов, турецкий строй полностью развалился от очередного удара русского молота. Захлебнувшись в громком крике ненависти, турки бросились в атаку, яростно потрясая зажатыми в руках саблями и ружьями.
Все это время граф Ардатов был в первых рядах своего воинства, вселяя в солдат уверенность одним своим видом. Вражеские пули роем пролетали рядом с неторопливо прохаживающимся Михаилом Павловичем, который совершенно не обращал на них внимания.
– Не каждая пуля в лоб! – всякий раз говорил Ардатов своему адъютанту князю Ширинскому, уговаривающему генерала поберечься. – Если я каждой пуле кланяться буду, то неизменно что-нибудь важное пропущу. Да и как же я на землю буду падать или приседать перед такими молодцами? Стыдно! Да и возраст не способствует быстрому приседанию.
Едва только турки бросились в атаку, как граф сам немедленно выхватил из ножен саблю и, указывая на врага стальным острием, прокричал солдатам:
– За мной, ребята! Бей! Коли басурман!
Михаил Павлович успел пробежать всего несколько шагов, как его обогнала солдатская толпа. Изрыгая крики, ничуть не уступавшие по своей силе и ярости крикам противника, русская пехота бросилась на врага. В считанные секунды она достигла цепи застрельщиков, приняла их в себя, чтобы затем обрушиться общей силой на врага.
«Только продержаться, только продержаться еще немного! Всего несколько минут, и турки не выдержат и побегут», – лихорадочно стучала одна и та же мысль в голове графа Ардатова, события вокруг которого разворачивались, подобно затейливому калейдоскопу. И он оказался в центре этого калейдоскопа. Виной тому был его генеральский мундир, который резко выделялся на фоне солдатских шинелей и гимнастерок. Турки сразу заметили присутствие важной персоны в передних рядах русской пехоты и потому с неослабевающей энергией рвались к Ардатову. Находившиеся рядом с ним солдаты мужественно оберегали Михаила Павловича от вражеского штыка или сабли, но с каждой минутой рукопашной схватки этот эскорт становился все меньше и меньше.
Воины султана, подобно львам, яростно бросались вперед, желая непременно захватить русского пашу. Один за другим сраженные ударом стальных штыков, падали на землю турецкие солдаты, но на смену им тут же вставали другие, и все начиналось заново. Ни одна из сторон не собиралась уступать другой.
Так продолжалось некоторое время, и вскоре в этой ужасной какофонии звуков, состоящей из жуткого грохота боевых барабанов, скрежета стали о сталь и гвалта человеческих голосов, чуткое ухо графа уловило отзвуки перемен. Они были мало заметны простому человеку, но прошедший не одну военную кампанию, побывавший в многочисленных боях и сражениях граф сразу определил появление усталости у сражающихся сторон. Все так же яростно наседали турки и мужественно бились русские солдаты, но с каждым мгновением уходило неистовство сражения, падал его накал. С каждой минутой солдаты все больше и больше уставали, и это был очень опасный момент. Достаточно было появиться новому энергичному натиску, и можно было опрокинуть любую из сражавшихся сторон.
Нужно было рисковать, и граф рискнул. Вскинув над головой саблю, он проскользнул между прикрывавшими его солдатами и с громким криком «Вперед! Ура!» бросился в самую гущу врагов. Этим поступком он поразил как врагов, так и соотечественников. Михаил Павлович еще не утратил всех своих прежних навыков. Сильным ударом сабли он ловко отбил нацеленный на него неприятельский штык, затем быстро рубанул в бок и, не дожидаясь, когда раненый турок упадет на землю, бросился на другого врага.
Ардатов очень неплохо для своих лет отражал сыпавшиеся на него удары врагов, наносил ответные удары и даже ранил еще двоих противников. Возможно, он смог бы записать на свой боевой счет еще несколько побед, но в это время на него набросился огромный турок. Выше графа на целую голову и в два раза шире в плечах, он представлял для Ардатова серьезную опасность. При всей своей массивной комплекции противник был довольно легок в движении и проворен. В этом граф смог легко убедиться, едва только турок устремился к нему, зажав в левой руке тяжелую саблю.
Всего несколько шагов отделяло противников, когда Ардатов выхватил из-за пояса пистолет, твердой рукой навел его на силача и выстрелил. Возьми граф чуть выше или в сторону, и неизвестно, чем бы закончился этот поединок, но Михаил Павлович целил точно в сердце. Турок сначала зашатался, а затем стремительно рухнул на спину.
– За мной, ребята! – задорно выкрикнул Ардатов и, отбросив в сторону ненужный пистолет, снова бросился на неприятеля.
– Уррр-а-а-а!!! – мощно отозвались рванувшиеся за ним солдаты, яростно тесня врага.
– Даешь Стамбул, молодцы! Дави их! – подзадоривал граф своих пехотинцев, бежавших вслед за ним. Вдруг что-то горячее нестерпимо больно ударило ему в грудь. Сильная боль заставила Ардатов остановиться. Противная слабость разлилась по всему телу, но граф держался, продолжая указывать вскинутой вперед саблей направление атаки.
Бегущие за ним солдаты находились всего в двух шагах от Ардатова, когда вражеская пуля ударила в левый висок, и свет разом померк в его глазах. Без единого стона граф стал медленно оседать вниз под радостные крики турецких стрелков, решивших если не захватить в плен русского капудан-пашу, то хотя бы убить его.
Ардатов еще не успел рухнуть на землю, как вокруг него разгорелась ожесточенная схватка. Турки хотели отрезать голову поверженного врага, русские стрелки – не допустить глумления над телом своего командира.
История хранит описания таких сражений, в которых гибель вождя приводила к замешательству и поражению возглавляемого им войска. Так было во многих исторических случаях, но только не на этот раз. Все произошло с точностью до наоборот. Лишившись своего горячо любимого командира, русские солдаты не пали духом и не опустили руки. Видя, какую ужасную участь готовит враг для павшего героя, они пришли в такую ярость, совладать с которой турки были не в состоянии.
Натиск и напор русских солдат был столь стремителен и силен, что неприятель не выдержал и стал отступать. Вначале медленно, затем все быстрее и быстрее.
Под яростным натиском русских солдат левый фланг турецкого войска опрокинулся, и, позабыв обо всем, гвардейцы султана побежали, подгоняемые в спину ударами штыков. Отход их был столь стремительным и неожиданным, что солдаты генерала Фельтона оказались в критическом положении. Они сами с трудом удерживали натиск врага и вдруг, лишившись поддержки турок, рисковали попасть в окружение.
Стремясь спасти положение, Фельтон попытался выстроить из своих солдат каре, но бегущие сломя голову турки не позволили англичанам сделать это. Подобно морскому валу, турецкие воины накатывались на британские порядки, спасаясь от русских штыков. И горе было тому человеку, который оказывался на их пути. Как ни сильна была выучка у солдат коалиции, но и у них был свой предел возможностей, и устоять под бешеным напором толпы они не смогли.
«Если бушующую толпу нельзя остановить, то следует попытаться возглавить ее», – говорилось на страницах старинного трактата «Стратегико н». И солдаты коалиции воспользовались этим советом, хотя, может быть, никто из них не слышал о существовании этого трактата. Русские пехотинцы долго преследовали бегущего противника, безжалостно убивая всех, до кого только могли достать их штыки и сабли. Пленных не брали. Избиение неприятеля прекратилось далеко на противоположном берегу Али-бей-су. Только тогда офицеры стали останавливать своих солдат, не позволяя им ворваться в Стамбул на плечах бегущего противника. Таков был наказ графа Ардатова, и они строго придерживались его.
Очень неохотно подчинялись этому приказу разгоряченные боем солдаты, но усталость взяла свое, и дисциплину удалось восстановить. Покрытые кровью и пороховой копотью герои медленно возвращались в свой стан, чтобы начать считать потери.
И вновь Стамбул затаил дыхание в ожидании того, как распорядятся его судьбой победители. В этот день заходящее солнце обильно раскрасило вечерние облака в густо-пурпурный цвет, и ни у кого из людей не было сомнений в причине этого явления.
А через два дня в Стамбул пришел пароход «Громоносец» с радостными известиями от государя императора, перебравшегося вместе со своей походной ставкой из срединного Екатеринослава в приморский Николаев. За блистательную победу на Босфоре царь произвел Павла Степановича Нахимова в генерал-адмиралы посмертно и пожаловал ему высшую награду Российской империи – орден Андрея Первозванного. Таким же орденом и княжеским титулом за заключение перемирия с турецким султаном был отмечен и Михаил Павлович Ардатов.